Танцпол, как стена, кажется ей невидимым. Она открывает рот, почти незаметно, чтобы положить бумагу на язык. Это ее просфора, ее посвящение. Ее первый раз. Бумага липнет к нёбу, она закрывает глаза. Но цвета так и не приходят. Ни индийские дворцы, ни звезды. Ничего. На этой бумаге ничего нет. Или нужно время. Или ей нужно помочь, отправиться в глубь себя. Танцевать. Еще танцевать. С закрытыми глазами и с улыбкой. С ясным разумом, слишком ясным, чтобы она могла в это поверить, этот лист бумаги – пустышка, фальшивка, но бесплатная, это настолько абсурдно. Даже хочется смеяться. Почти без причины. Как подростку. Прямо здесь, среди людей. Она открыла глаза, ничего не изменилось, ничего вообще, и это еще смешнее, потому что на нее странно смотрят, не как обычно, или, возможно, как обычно. Она танцует. Она смеется, она танцует. Не останавливаясь от головокружения. Чтобы призвать цвета, эти чертовы цвета. Калейдоскоп, который вскружит голову. Округленные формы, изгибающиеся на стенах. Но ничего не происходит, ни одного цвета, даже прожекторы стали серыми. Серый – вообще не цвет. Это словно фильтр. Туман. Экран. Телевизор в темноте, шипящий, чтобы не погаснуть.

Она прекратила танцевать, уже не помнит, когда, давно ли это было, минуту, может, или час, но другие продолжают. Они танцуют. Они всё еще танцуют. Перед ней, вокруг нее. Слишком много шума, слишком много дыма, ей начинает не хватать воздуха, и девушки ушли, или они стали мужчинами. Пахнет по́том. Сигаретами. Рвотой, спермой. Пахнет грязной майкой и смазкой, воняет вином. Ее касаются, трогают, щиплют, толкают. На ней руки. Лица, запахи. Пахнет кислятиной. И духами. Она уже не смеется, никто не смеется, и ее зубы болят от того, что она кусает губы. И тогда она кричит, и бьет, и отталкивает, чтобы ее больше не касались. Но толпа сомкнулась вокруг нее, с их усами, запахами, руками. Они посадили ее на землю, и она ползет, сопротивляется, кричит изо всех сил, чтобы убежать от них, чтобы они оставили ее в покое, чтобы исчезнуть. Что-то ударило ее по спине, это была барная стойка, или стена, или мужчина. Она бы хотела подняться, но не может, слишком много рук, слишком много усов. И тогда она слышит его голос, знакомый голос, который зовет ее, говорит: «Соланж», потому что он знает ее имя. Он протягивает руку. Он преклоняется. Но и он пахнет, он тоже пахнет. Тот же запах пота, тот же запах смазки. Он такой же, как и остальные. Как все остальные.

Как все остальные.

12