Читаем Черные бабочки полностью

Существует два направления. С кубиками льда или без. Для меня это одно и то же, у пастиса[17] вкус отпуска, и мне этого достаточно. Мы привыкаем к их аперитивам под зонтичными соснами, пусть мы и не привыкли зависать с людьми. Это просто, спокойно, дружелюбно. Каждый что-то приносит: бутылку, чипсы, коробку с «Ваш ки ри»[18]. Кемпинг, так сказать. Мне нравятся эти моменты, когда мы собираемся, как семья, – по крайней мере, я так это себе представляю, – чтобы поговорить обо всем, возможно, изменить мир, поедая колбасу. Есть тренер по виндсерфингу, механик из Монбельяра, парижане с их четырьмя детьми. Собаки. И проезжающие люди, кочующие из кемпинга в кемпинг, пока не доберутся до итальянской границы. Тут никто не будет втирать мне о моде. Тут ездят на «Симке»[19], носят майки и шлепанцы, курят «Житаны»[20] и не пытаются научить тебя жизни. Кто-то вытащил карты для игры в белот. Немного отстранившись на складном стуле и погрузив пальцы ног в песок, я слушаю шум волн, думая, что мы правильно сделали, решив остаться. Собрать багаж и внезапно уехать посреди отпуска было бы лучшим способом вызвать подозрения. Так мы еще и заплатили наперед. Две недели в кемпинге в пик сезона обходятся в копеечку, хоть наш участок – номер 29 – и немного дешевле других, потому что он напротив туалета. В любом случае если нас ищут, то найдут, здесь или где-нибудь еще, так что лучше воспользоваться оставшимися одиннадцатью днями.

Может быть, я не должен, но чувствую себя спокойно. Соланж тоже спокойна, сидя в шезлонге, с устремленным на море взглядом, с пляжной шляпой на голове и стаканом яблочного сока. Она думает так же, как и я, что ничего не случилось с нами десять лет назад и ничего не случится сегодня. Никто ничего не увидел, дом фотографа в тридцати милях. Мы ничего там не оставили, даже окурок, а пленку сожгли в пепельнице. Поэтому она наслаждается каждым моментом, который у нас еще есть, пением цикад и бризом в ее волосах. Но так как нас все никак не могут оставить в покое, рядом с ней сел какой-то большой усатый парень.

– Как дела?

Ему все равно, хорошо дела или нет, просто хочет начать разговор. Он уже некоторое время бродил по пляжу, с сигаретой во рту, в обтягивающих джинсовых шортах и с полотенцем на плечах. Как ни в чем не бывало. Я задавался вопросом: он ищет способ подсесть на аперитив или смелость подойти к самой красивой девушке в кемпинге. Все ясно, я получил ответ. Конечно, она единственная, кто носит большие солнцезащитные очки, босоножки на платформе, рубашки с цветочным рисунком. Парижанка, как все говорят. Принцесса. И это их привлекает, как мух.

Он представляется, Жан-Пьер, Жан-Люк, я плохо расслышал, и начинает рассказывать, что он ниоткуда, живет сегодняшним днем, по воле ветра и встречи на пляже никогда не случайны. Он уже не помнит, где был вчера, и не знает, где будет завтра. И так как это, кажется, не впечатляет Соланж, он добавляет, что ищет мир и любовь, потому что, да, он участвовал в войне или, скорее, в революции, бросая камни в полицейских вместе с богатыми детишками из Латинского квартала[21].

Как будто это что-то изменило.

– Ну, ты мне нальешь? Знаешь, парни как растения: им надо подливать.

Соланж лаконично отвечает, не отводя глаз от моря, – нет, она не хочет ему наливать, – но он настаивает, пальцами теребя усы, как будто хочет их выпрямить. Я ненавижу таких дураков, которые сами смеются над своими шутками.

– Ты ко мне жестока. Хорошо, что у меня есть свои запасы!

Его запасы – это бутылка «Рикара»[22], которую он таскает в пляжной сумке, как термос. Он выдергивает пробку и протягивает Соланж, чтобы чокнуться.

– Что пьешь?

– Яблочный сок.

– На аперитив? Боже упаси, ты ведь совершеннолетняя?

– Да.

– Сколько тебе, лет двадцать?

– Двадцать пять.

– И в двадцать пять лет тебе никто не сказал, что аперитив – это святое? Все им приходится объяснять, этим детям.

Она поворачивает голову ко мне, и хотя я не вижу ее глаз за солнцезащитными очками, слышу зов о помощи. Поэтому я говорю ей что-то, ничего важного, просто чтобы показать, что я здесь не просто элемент декора. Но ему, по ходу, плевать, как я понял, он верит или привык, что на таких сборищах все спят со всеми подряд.

– Если не нравится, я могу принести виски! У меня есть все, что нужно, в моем фургоне.

– Не надо, спасибо.

– И это не будешь? Ну ничего себе…

Раздвинув ноги, усевшись на песке, он крутит бутылку между пальцами. И вдруг к нему приходит озарение.

– Ты беременна, не так ли?

На этот раз она смотрит ему прямо в глаза, потому что он задел ее за живое.

– Вот почему она пьет сок, маленькая принцесса! У нее булочка в печи! Давай скажи мне, мне-то можно.

Соланж молча вырывает у него бутылку, выпивает три глотка, после чего возвращает ему в руки. Это заставляет меня улыбнуться, его – рассмеяться. А еще его это возбуждает, видно, как он взглядом снимает с нее одежду. Если бы не я, он бы уже увел ее в свой фургон, чтобы вытащить свой виски и истории о баррикадах.