Читаем Черные бабочки полностью

Он уже начинает меня раздражать, пытаясь предложить нам свои наркотики вместо барбекю, которое обещал, – потому что, да, холодильник пуст, как выяснилось, по какой-то причине, которую я не совсем уловил. Какая-то история про друзей, которые свалили с едой, я до конца не понял. Бред какой-то. Если кто-то и украдет что-то из этого дома, то уж точно не колбасу. Но он не лгал про шампанское, это «Моет & Шандон»[8], неизвестно сколько за бутылку, и он щедро наливает его в хрустальные флейты.

– Cheers![9]

Я шепчу Соланж на ухо, что лучше бы пойти и поесть рыбу у моря, как мы и собирались, но чувствую, что она не хочет уходить. Тем более этот снова начал говорить о моде, фотографиях, вдохновении, южном солнце и загорелой коже. Захватить момент – это непросто. Идеальный «момэнт». Обложка, за которую будут бороться все. Меня это действительно выводит из себя до такой степени, что даже не могу описать, но глаза Соланж сверкают, и я решаю, что стоит потерпеть.

И вот он ставит The Beatles, или, может, это она выбрала.

У бассейна все по-другому. Там дует ветер, пахнет соснами, и этот светло-голубой цвет захватывает весь небосвод. Мы все еще слышим музыку, I me mine, I me mine, I me mine[10], но здесь она меньше действует на нервы. Так что я расслабляюсь в шезлонге и наблюдаю за ними, слыша их разговор, но не слушая. Это странное ощущение, будто я мертв, словно Соланж начала новую жизнь и теперь живет здесь, в этом роскошном доме, с этим идиотом-фотографом. Я не понимаю, почему я думаю об этом, это вызывает дискомфорт. Может быть, потому что они любят одни и те же вещи, а у меня простые вкусы. Или потому, что я боюсь потерять ее даже сегодня, после всех этих лет, и каждый раз, когда какой-то парень смотрит на нее, я чувствую, что мое сердце съеживается, словно бумажный лист в корзине.

– Ты идешь, Бебер? Мы идем смотреть студию!

Парень отвечает, что я могу остаться у бассейна, если хочу, но я понимаю, что ему хочется остаться наедине с ней, поэтому иду за ними. Студия – это просто комната в конце коридора, с треногой, двумя прожекторами, чем-то для отражения света. Белая простыня, натянутая на стене. Плюс все необходимое для прически: пара не очень хороших ножниц, три дешевые заколки и баллончик лака. Долгая дорога точно стоила того.

– Смотри, я покажу тебе, – говорит этот с камерой.

Он подталкивает Соланж к белому покрывалу и спрашивает меня, что я об этом думаю. Стиль, свет. Я немного бурчу, потому что не знаю, что сказать, но он уже начал фотографировать, давая ей указания. Еще левее, еще правее. Отлично. Иди вперед, назад, встань в профиль. Ты талантлива, ты сексуальна. Она смущенно подсмеивается – я знаю, что это смущение, – и парень останавливается, чтобы вставить пластинку в проигрыватель. Для атмосферы. Потому что так делают на съемках.

Come on baby, light my fire[11].

Музыка на полную.

И дым от его косяка, вызывающий у меня тошноту.

Соланж расслабляется, начинает танцевать, а этот крутится во все стороны, вертится со своей камерой, одно колено на земле, сидит, стоит, приближается ко мне. Вспышки света сверкают так, что глазам больно, и я думаю, как она может не моргать, кажется, что он прав, она действительно создана для этого.

– Yeah, baby. Go get it![12]

Она танцует теперь по-настоящему, руки раскинуты, как у птицы, музыка ее завораживает, будто его здесь нет, словно мы одни в нашей комнате.

– Давай, Альбер! – говорит он мне внезапно, толкая меня к ней.

– Что «давай»?

– Танцуй с ней.

– Э-э… Наверное, нет.

Он настаивает, она протягивает мне руки, и я, наконец, подхожу, но чувствую себя глупо, у меня и так танцевать не выходит, а теперь еще и фотографироваться.

– Ближе. Поближе.

Соланж смеется, берет меня за бока, я немного двигаю ногами, то вперед, то назад, суечусь как на пожаре, гримасничая под вспышками. Блин, даже и не знаю, зачем я себя так мучаю.

– Подойди еще ближе! Это твоя жена, верно? Обними ее.

Мне немного не по себе делать это перед ним, так что я делаю это неохотно, кончиками пальцев. Как получится. Это вызывает его смех, он говорит что-то под музыку и, не переставая фотографировать, толкает меня в спину.

– Прикоснись к ней. Поцелуй ее.

Конечно. Что еще? Гитара режет мне уши, он не слышит мой ответ, но протягивает руку к ней и поднимает тунику, чтобы увидеть ее грудь.

– Вот так!

Я отталкиваю его резко, готов дать ему по морде, но ему от этого смешно.

– Take it easy, baby[13]. Это фотосессия.

Мы смотрим друг на друга в злобной недоумевающей тишине, он чувствует, что дела идут не к лучшему, и начинает говорить на своем жаргоне, частично заглушенном музыкой, потому что, да, когда ты хочешь стать моделью, ты забываешь о стыде. Мы в 1970-х, понимаешь, пары – это старомодно, все свободны делать, что хотят, главное – это любовь.

Он что, за идиота меня держит?

– Коснешься ее еще раз, – я прерываю его, угрожая, – получишь по морде.

И это тоже его смешит.