Она начала идти быстрее, но эта деревенская улица длинная. Невозможно представить, насколько она длинная. Он попытался схватить ее за руку. Он попросил, чтобы на него посмотрели. Чтобы его слушали, когда он говорит. Это самая малость. Минимальное проявление вежливости. Не делай вид, что стесняешься. Со своей юбкой. И шарфиком. Известно, чего ты хочешь. Его руки стали нахальнее, он прикасается к ней с ярой резкостью. И эта бесконечная улица, эти упрямо закрытые двери, эти закрытые ставни на безмолвных домах. Она хотела бы закричать, но он прижимает ее к стене, не позволяя вздохнуть, и его руки пробираются под ее плащ, пытаясь проложить путь между ее ногами. Вот что она ищет, вот чего хочет.

Шлюха.

И вдруг открывается ставня. Где-то там, в луче света. Он остановился, задыхаясь, с затравленным взглядом, потому что это маленький город, потому что он носит обручальное кольцо, потому что у него есть дети, и друзья, и семья. Он поправляет прическу дрожащей рукой, выплевывает запах табака и, улыбнувшись, продолжает свой путь, пока она цеплялась за клапаны своего пальто, как у настоящей парижанки.

Все в порядке.

Все хорошо.

Это была шутка.

7

Ну вот, это официально: The Beatles распались. Лично мне все равно, никогда особо не любил их музыку, дурацкие индийские туники, но для Соланж это совсем другая история. Я даже думаю, что она пролила слезу. Поэтому мы целый день слушаем их двойной альбом Ob-La-Di, Ob-La-Da и между мытьем головы размышляем, как мы будем жить без них. Правда в том, что мы будем жить очень хорошо, с The Beatles или без них, мы никогда не были так счастливы.

Потребовалось десять лет, но он у нас теперь есть, наш салон. Наша собственная парикмахерская. Все, как мы хотели: стены теплого оранжевого цвета, большие бежевые цветы, светящиеся лампы на потолке. И красивые фотографии в рамках в витрине. Неважно, что люди говорят, будто парикмахерских уже слишком много. Парикмахерских никогда не бывает слишком много, особенно здесь, среди всех этих тоскующих старух и молодежи, которая не хочет доверять свои головы какому-то папиному знакомому. Они устали от старомодных стрижек, а в этом Соланж знает толк. Она может сделать им прическу Катрин Денев или кого-нибудь еще, просто глядя на фотографии в журнале. Я нет. Но я справляюсь. Я делаю мелирование, завивку, окрашивание и стригу мужчин, потому что мужчины – это просто. Три раза щелкнуть ножницами, разок побрить у виска – и все готово. В общем, кто угодно может сделать это после того, как поработал на стройке и потаскал ящики на рынке. Я еще был ночным сторожем, но недолго, потому что мы перестали видеться, и мыл машины на автозаправке. Вот такой я, не заморачиваюсь. Это Соланж настояла на том, чтобы меня научить. Каждый вечер после работы. Она знала, что мы добьемся и откроем нашу собственную парикмахерскую, даже если я слегка покромсал ей кончики волос или подрезал челку, как у бомжа. У нее уже все было продумано: название, цвета, декорации, зелень. Именно это позволило ей все выдержать. Начальников, которые относились к ней как к мебели, нищенскую зарплату и все эти туфли, которые она никогда не могла себе позволить. Она знала, что мы выкарабкаемся. Конечно, пришлось ждать, откладывать деньги и есть картофель на завтрак, обед и ужин, это часть игры. И нам повезло, потому что ее матери пришла прекрасная идея умереть – это, пожалуй, единственное, что она сделала для своей дочери, – оставив ей свой дом. Уродливый дом. Еще более уродливый, чем прежде, настоящая развалина. Но он все равно неплохо продался, потому что сосед давно положил на него глаз. Мне смешно думать, что благодаря этой женщине, которая никогда меня даже видеть не хотела, я теперь работаю на себя парикмахером. В двадцать пять лет – неплохо. Свобода. Ну почти.

– Мистер Сольбер! Я жду уже полчаса.

– Сейчас к вам подойду.