– Я никого не убью, – сказал Буров. – Завтра я еду в Стамбул, к Ване.

– Если бы Горшков убил моего ребенка, – медленно и четко сказала Алина, – я бы нашла его, где бы он ни прятался, и убила бы его медленно и мучительно.

После этих слов стало тихо.

Алина поднялась с кресла.

– Прощай, Гриша, – сказала она. – Можешь подавать на развод. И завтра же, а лучше – сегодня, напиши завещание, чтоб лишить меня права на наследство. Кому все оставишь?

– Благотворительному фонду оставлю.

– Отличное решение, поддерживаю.

– Я возьму кое-что из вещей? – спросила она. – Не возражаешь?

– И куда ты пойдешь на ночь глядя?

– Куда-нибудь. Подальше отсюда.

– Можем пойти вместе, – сказала Ника. – Время позднее, вдвоем безопаснее.

– Да все равно, можно и вдвоем, – сказала Алина. – Подожди десять минут, я быстро, много брать не буду, не половину имущества.

Алина ушла.

– Мой вам совет, Григорий Валентинович, – сказала Ника. – Не трогайте ее. Разбирайтесь с Горшковым, ладно?

– Я сам разберусь, что мне делать, ладно? – Буров смотрел на нее исподлобья, снизу вверх.

– Извините, – тут же прибавил он вымученно.

– Вы узнали бы рано или поздно, – сказала Ника. – Лучше раньше, чем позже. Больше шансов что-то исправить.

– Что я могу исправить? Я не Иисус Христос.

– Вероника, – продолжил он. – Как вы все это узнали?

– Я аудитор. Такая работа.

– Одного не пойму – зачем Горшкову вас убивать, раз он такой крутой и не боится меня?

– Я задала ему такой же вопрос, но он не ответил. Возможно, это про синицу и журавля. Наследство – журавль в небе, а деньги «Истанбул Иншаат» – синица в руках. Почему бы не слить побольше, прежде чем закроют краник? Я ему мешала.

– Он потерял кучу денег в долгосрочной перспективе.

– В его перспективе вы и Иван были мертвы, Алина становилась наследницей и делилась с ним его долей, а он владел собственным строительным холдингом в Турции.

Тяжело поднявшись с дивана, Буров подошел к каминной полке из темного гранита и взял черный целлофановый сверток.

– Сто тысяч, – сказал он, протягивая сверток Нике. – Вы превзошли ожидания.

Он бросил взгляд на окровавленного Белкина, съежившегося в кресле.

– Ему надо в больницу, – сказала Ника.

– В больницу, говоришь?

Буров подошел к Белкину.

Подняв тяжелую ногу, он ударил Белкина каблуком в пах, всем весом своего тела.

– Уммм… – Белкин почти беззвучно согнулся в кресле.

– Сука, – сказал Буров.

Ника подошла к Бурову:

– Вы же не хотите убить еще одного человека?

Посмотрев на нее с прежним шоковым изумлением, Буров отошел от Белкина.

Пришла Алина, с маленьким красным чемоданом на колесиках.

– Я готова, подруга, – сказала она. – В путь?

– Да.

Буров молча смотрел на Алину, а она на него не смотрела.

Ника и Алина вышли из гостиной.

На террасе стоял вежливый охранник:

– Алина Андреевна, вам нужна машина? Или вы по территории?

– Я уезжаю, – сказала Алина. – Мне не нужна машина, спасибо.

– Григорий Валентинович…

– Он в курсе.

Оставив охранника с открытым ртом, Алина спустилась по ступеням. Бум, бум, бум, бум – стучали колеса чемодана по мрамору.

Ника шла рядом, с черным свертком в руке.

С черной синицей.

25. Свобода

Открыв настежь кухонное окно, Ника впустила внутрь теплое московское утро. Если закрыть глаза, то можно представить, что это не Москва, а Кастельдефельс, и не квартира на пятом этаже близ Тверской, а гостиница на берегу моря. Так тепло здесь давно не было. Испанское лето. В десять утра восемнадцатого августа пахнет настоящим южным летом, с легкими дымными нотками центра мегаполиса.

– Тебе капучино или американо? – спросила Ника, включая кофе-машину.

Алина сидела за кухонным столом, в полупрозрачной ночной рубашке, без косметики, естественная, красивая.

– Капучино, большую чашку. Огромную. – Алина зевнула, демонстрируя два ряда идеально белых зубов, а затем прибавила:

– Наконец-то чувствую себя свободной. Спасибо, что вытащила меня. Я даже Горшкова не боюсь, пошел он.

– Если он позвонит, скажи ему, что ты моя подруга и пусть от тебя отстанет.

– Он послушает?

– Не исключено.

– Ника, я хочу быть как ты. Что для этого нужно?

Ника развернулась к Алине.

– Быть как я – плохая идея, – сказала она. – Я хотела бы вернуться на семь лет назад, чтобы стать прежней, но, увы, – не могу.

– Что случилось семь лет назад?

– Как-нибудь расскажу, в другой раз, чтоб не портить утро.

Ника вставила рожок в кофемашину.

Эх, Алина, Алина, будь лучше собой, найди себя в своей новой жизни, после Бурова, без миллионов, роскошных спален и противозачаточных таблеток в баночках из-под БАДов. Я могла бы обвинить тебя в смерти Вани, но не буду. Я не судья. У меня нет права тебя судить.

Ночью они пили вино, здесь, на кухне, при свете настенного бра, а потом пили чай с сушками.

«Ты могла бы дорого продать информацию, – сказала Алина. – Буров отвалил бы кучу денег за нас с Горшковым».

«Алина, мне не нужен золотой журавль в небе. На самом деле он сделан из говна, этот журавль. Как, в общем-то, и синица». – Ника кивнула на черный сверток на микроволновке.

«За что ты зацепилась? С чего начала, если не секрет?» – Алина сделала глоток вина. Она не сводила глаз с Ники.