Вечером я рассказываю об этом Анне Андреевне. Она огорчена. «Я это предчувствовала, – говорит она. – Гадкий человек! Он хочет запутать вас и не только пользоваться вашей любовью, но и вытягивать от вас деньги…»

Я лежу молча и вспоминаю о бахроме на панталонах Оронского и о том, что он не носит перчаток. У Анны Андреевны такое доброе лицо. Я бесконечно благодарна ей. «Я не пойду к нему больше никогда, никогда, никогда!» – говорю я. В окно видно только небо. От него веет великим спокойствием. У меня безграничная грусть в сердце.

—

Сегодня у Анны Андреевны гости: Барова, акушерка Насонова и Красова. Я нервно возбуждена и говорю всякие нелепые вещи, что «все позволено». У меня большая тяжесть на душе. Я сама не знаю, зачем говорю все это.

—

Я написала антрепренеру письмо, в котором отказываюсь от службы в театре. Я теперь часто бываю у Красовых. У них гостят два помещика. Один – женатый, веселый и волокита. Другой – мрачный холостяк, который вечно повторяет: «Будем говорить о Шопенгауэре», – но мне кажется, что он никогда не читал Шопенгауэра. Когда я смотрю на них, мне вспоминается почему-то мой родной городок, солнечный зной, пыльные улицы, тишина. Они оба ухаживают за мной взапуски. Мне нравится дразнить их и кокетничать. Я раскидываю сеть плутовских уловок. Но я не вкладываю чувства в эту игру. У меня невесело на душе.

—

Сегодня я уезжаю к своей замужней сестре. Солнце заходит. Деревья совсем желтые и тихие. В воздухе чувствуется какое-то утомление. Вершины высоких деревьев багровеют в тонких солнечных лучах.

Жизнь приблизилась теперь ко мне. Она уже не кажется мне далеким городом, смутно выделяющимся в тумане. Я различаю явственней контуры этого города. Может быть, я подойду к нему, взберусь на башню и рассмотрю все детали и очертания. И жизнь влечет меня к себе, несмотря на открывающийся временами скрытый в ней ужас.

<p>Рассказ Арова<a type="note" l:href="#n32">[32]</a></p>

– Чудесная ночь, – произнес Аров.

Мы шли по широкой аллее Тиллермановой рощи, тянувшейся верст на пятьдесят и примыкавшей к помещичьему лесу возле села Грибанова. Вокруг было тихо и таинственно, как бывает в лесу в ясные лунные ночи.

– Чудесная ночь! – отозвался я.

Аров снял фуражку, провел рукой по светлым, заметно поседевшим на висках волосам, закурил сигару и сказал своим задушевным голосом:

– Очень захотелось мне пооткровенничать, вырваться хоть на несколько минут из своей скорлупы…

Василию Васильевичу Арову, инженеру путей сообщения и владельцу большого, благоустроенного имения, было лет под пятьдесят. Лицо у него было некрасивое и даже незначительное; росту он был невысокого.

– Мы все живем в скорлупе, – продолжал он. – Женщинам, впрочем, легче жить: они несравненно болтливее нас. Но мы? Когда мы бываем откровенными? Разве только в вагоне с совершенно незнакомым человеком, со случайным спутником, с которым больше никогда не встретишься… Вообще же, мы замкнуты, очень замкнуты. Мы никому не позволяем заглянуть в нашу душу. Мы словно боимся, чтобы другие не подметили нашего бессилия, нашего себялюбия, наших страданий. Наших пороков. Это старая истина, но мне иногда кажется, что живучи и правдивы только старые истины.

До нас донесся издали странный звук, похожий на выстрел. Аров поднял голову. Лицо его, озаренное лунным светом, было бледно; глаза блестели.

Он продолжал:

– Эти места мне знакомы; были они свидетелями единственной любви моей. Я любил не жену… Жена моя была крайне восторженное существо, всегда рассуждала о «важных материях» со всякими «хорошими» людьми. Из этих рассуждений толку, понятно, никакого не выходило, но она себя считала полезным членом общества. Детей у нас не было.

Он рассеянно огляделся.

– Прожили мы с ней лет десять, и, если бы она не умерла – она умерла от простуды, – я покончил бы счеты с жизнью.

Я взглянул на него с любопытством.