Читаем Через семь гробов полностью

  Зайдя в кабинет, Корнев быстро прошел процедуру удостоверения своей личности и взаимного представления с оберполицайкомиссаром доктором Шрайером, высоким крепко сложенным довольно молодым еще мужчиной с лицом, которое выглядело бы, пожалуй, даже добрым, если бы не характерный 'боксерский' нос, явно когда-то сломанный, а возможно, и не раз. Роман обратил внимание, что Шрайер с Сергеевым поздоровались как старые знакомые. С одной стороны, это снимало многие вопросы, но с другой, порождало целую кучу вопросов новых, так что Корнев задумался, как же ему к этому относиться. Но подумать ему не дали - доктор Шрайер приступил к исполнению своих служебных обязанностей.

  Что такое профессиональный допрос свидетеля, Корнев уже знал, спасибо тому же Сергееву, так что ничего принципиально нового в беседе со Шрайером уже не увидел. Зато стал ясен настоящий смысл предупреждения штабс-ротмистра относительно информации о Лозинцеве и Фарадее. Доктор Шрайер (да, именно так он и попросил Корнева к нему обращаться, называя его доктором) выстроил допрос так, что в показаниях капитана-пилота Корнева ни Лозинцеву, ни Фарадею взяться было просто неоткуда. Так что, не предупреди его Сергеев, Корнев мог бы и проговориться. Ну, то есть, попытаться изложить свое видение ситуации во всей, так сказать, ее полноте.

  Вообще, несмотря на безусловный профессионализм Шрайера, ловко вытаскивавшего из закоулков памяти Корнева все новые и новые подробности, Романа не покидало ощущение, что он, как и остальные присутствующие, участвует в каком-то непонятном спектакле. Причем непонятном именно и только ему - Шрайеру и Сергееву смысл этого представления был совершенно явно известен, да еще они наверняка и к сочинению сценария руки приложили. А Корневу оставили роль второго плана и одновременно назначили зрителем. Впрочем, особо обижаться на это было некогда - вопросы шли один за другим.

  Когда доктор Шрайер утолил свое профессиональное любопытство, Корнев и Сергеев заверили своими подписями протокол допроса и попрощались. Выйдя на улицу, Корнев сразу увидел Хайди, метнувшуюся было ему навстречу, но тут же притормозившую. Сергеев понимающе улыбнулся:

  - Я смотрю, Роман Михайлович, со мной вы не поедете?

  'Вот интересно, - подумал Корнев, - есть кто-нибудь, кто еще не знает о нас с Хайди?', но вслух сказал другое:

  - Да, Илья Витальевич, пожалуй, немного прогуляюсь.

  - Комната остается за вами до отлета. И, пожалуйста, перед вылетом с Райнланда свяжитесь со мной.

  - Хорошо. До свидания!

  - До свидания! - Сергеев попрощался за руку с Корневым и изобразил вежливый полупоклон-полукивок в сторону фрейлейн Бюттгер.

  Проводив взглядом электромобиль Сергеева, Корнев успел еще сделать два очень широких шага навстречу Хайди, прежде чем девушка бросилась ему на шею и несколько торопливых поцелуев чуть успокоили влюбленных.

  По просьбе Корнева часть пути решили пройти пешком. Роман никогда не был в центре Ариенбурга и, раз уж сюда попал, решил не упустить случай посмотреть местные, так сказать, достопримечательности. А посмотреть было на что. Огромные здания в центре города поражали своим величием, величием отстраненным и каким-то даже подчеркнуто безразличным. Корневу казалось, что архитекторы стремились изобразить в этих зданиях вечность. Что ж, если так, то им это удалось. Вечность именно так и должна выглядеть - совершенно безразличной к сиюминутной жизни людей и внимательно смотрящей внутрь самой себя, только в себе находя ответы на свои вечные вопросы. Но на взгляд Корнева, символика получилась не очень удачной. Вечность Райха, выраженная в официальных зданиях его столицы, никак не сочеталась с людьми, входящими и выходящими из них. Корнев подумал, что в безлюдные ночные часы эти памятники вечности смотрятся как-то естественнее.

  Неожиданно внимание Корнева привлекло здание, выпадающее из общего стиля. Такое же величественное и поражающее воображение, как и все исполинские постройки вокруг, оно было каким-то живым. Таким же вечным, но это была вечность жизни, вечность движения и дыхания, а не навсегда застывшая отстраненность. И не сказать, что так уж много людей входили в это необычное здание и выходили из него, но очень уж удачно движение людей сочеталось с такой необычной для центральных кварталов Ариенбурга архитектурой.

  - Что это? - удивленно спросил Корнев.

  - Das Volkstheater, - ответила Хайди и тут же поправилась: - Народный театр.