Никитино молчание вызвало у него приступ меланхолии. Его снова потянуло в лес, к реке. Он часами сидел на песчаной косе и глядел на реку, освещённую заходящим солнцем. Малыши, поняв, что он не хочет с ними заниматься, убегали к водокачке, где десяток незнакомых дяденек гоняли ногами большой кожаный мяч. Потом, захлёбываясь от восторга, хвастались перед Коверзневым, сколько раз за вечер им удалось пнуть по мячу. Успокоившись, обсуждали, кем лучше быть: футболистом или борцом.

Коверзнев отзывался шутливо: «Борцом, борцом. Как дядя Никита».

21

Если бы пароход шёл от Гавра до Нью — Йорка не шесть дней, как ему полагалось, а месяц, и тогда бы Никите с Лидой не хватило времени для знакомства со всеми его помещениями. Это был целый плавучий город с теннисным кортом, с бассейном и с пальмами на палубе. Ресторан, кафе и танцевальный павильон походили на площадки, пухлые от ковров коридоры своей длиной напоминали улицы. В библиотеке же, бильярдных и картёжных залах можно было проводить многолюдные поэзо–концерты и шахматные турниры.

Все европейские отели, в которых им за последнее время пришлось побывать, меркли перед роскошью их каюты, состоящей из гостиной, спальни и двух ванн. Никита сожалел, что О'Хара не смог с ним поехать: просторная, как арена, гостиная, застланная мягким ковром, позволила бы ему лишние шесть дней попрактиковаться в «реслинге», которым так удивил лондонцев Джо Холлис — Мамонт из Флориды.

Знаменитый Мамонт уехал из Лондона непобеждённым. От матча с Никитой он отказался, сославшись на контракт, обязывающий его якобы возвратиться в Штаты. Тогда–то Никита и уговорил О'Хару, который своей колоссальной фигурой всех больше напоминал Мамонта, заняться этой незнакомой для европейцев борьбой. Готовясь к поездке в Америку, Никита понимал, что там ему предстоит схватиться не с одним Мамонтом, и тренировался не покладая рук. И на пароходе, выпроводив Лиду из каюты, он занимался с прежним усердием, после чего скрупулёзно изучал отчёты о матчах Джо Холлиса и других чемпионов по «реслингу». «Реслинг», обозначавший по–русски «хватай, как можешь», открывал перед Никитой, любящим силовую борьбу, неограниченные возможности, а та техника, которой он славился, конечно, могла ему сослужить немалую службу. Во всём этом Никита прекрасно убедился, так как не пропустил ни одной гастроли Мамонта в Лондоне.

Закончив занятия, Никита поднимался на лифте на палубу, где Лида каждое утро поджидала его в шезлонге на одном и том же месте, и они отправлялись завтракать.

Глядя, с какой непринуждённостью и достоинством этот высокий стройный иностранец ведёт под руку свою жену по палубе, ни один из богатых американцев, мимо которых они проходили, никак не мог подумать, что это борец; по их понятиям, борцы всегда ассоциировались со звероподобными Циклопами, Гориллами и Мамонтами, чьи портреты зачастую заполняли первые страницы газет. И потому для пассажиров было полной неожиданностью, когда многочисленные репортёры и фотографы, ворвавшиеся на пароход, тесным кольцом окружили этого стройного человека в изысканном костюме и мягкой шляпе. Взметнулись аппараты в руках кинематографистов, защёлкали затворы крошечных фотокамер, забегали по блокнотам вечные перья. Пассажиры покидали палубу, упрекая себя за то, что променяли знакомство со знаменитостью на теннис и коктейли. Последними направились к выходу Никита с Лидой. Но важный чиновник, поняв по выкрикам репортёров, с кем имеет дело, не открыл даже их паспортов и заявил, что «до выяснения обстановки» им придётся провести ночь на пароходе.

Удивлённо переглянувшись, они облокотились на перила, и громадный город представился их взору. Окутанные свинцовыми глыбами фабричных дымов, громоздились друг над другом небоскрёбы, заслонявшие почти весь горизонт. Железобетонные арки хищно выгнули свои спины под закопчёнными пакгаузами, верфями и пристанями. Ободранные торговые суда покачивались у причалов, словно сбившееся в кучу стадо животных во время грозы. Буксиры и пароходы пятнали воду залива радужными керосиновыми пятнами. Надрывались медные глотки пароходных свистков, скрипели лебёдки, звенели цепи, лязгали буфера цистерн и вагонов с углём, рокотали моторы…

Не успел Никита как следует рассмотреть Нью — Йорк, как ему вручили два десятка газет с их портретами и жирными сенсационными заголовками. Поражённые такой оперативностью, они с Лидой спустились в каюту и, с трудом складывая английские слова в фразы, весь вечер переводили упражнения досужих репортёров. От одних только заголовков кругом шла голова. «Русский чемпион предпочитает чешские ботинки и французские галстуки», «Мамонт из Флориды» обещает разгромить Ника Уланова в несколько минут», «Перевозчик роялей из дворца свергнутого царя ступил на землю свободной Америки», «Голодающий петербургский граф вынужден зарабатывать хлеб профессиональной борьбой», «Сто тысяч долларов Нику Уланову, если он победит «Мамонта из Флориды»…