Читаем Чемпионы полностью

Дуся заплакала ещё сильнее.

Слушая её, с неприязнью поглядывая на любопытных соседей, сдавивших их со всех сторон, он хмурился. Рассказ ему показался невероятным. Прервав его, Никита спросил сердито:

— А ты чего в дачном–то поезде раскатываешь? Тут, можно сказать, война заварилась, чечены да осетинцы по всей дороге хозяйничают.

Дуся подняла на него глаза, сразу ставшие злыми, и проговорила:

— Плевала я на твою войну, у меня сыну жрать нечего!

Никита увидел, что у её ног стоит мешок с картошкой. Хаджи Мурат окликнул:

— Иди сюда, чэмпион. Зазноба встрэтил? — и засмеялся весело.

— Ты не скаль зубы! — огрызнулся Никита. — Тут видишь, какое дело получилось…

До самого Витебского вокзала Дуся рассказывала ему о своей судьбе. Попрощавшись со Стасом и Хаджи Муратом, который сунул ему в руки подкову, Никита взвалил Дусин мешок на плечи и зашагал с ней к трамвайной остановке. К цирку «Гладиатор» они подъехали, когда уже смеркалось. Никита равнодушно прошёл мимо разрушенного здания цирка — ему было сейчас не до воспоминаний, до того диким казалось всё происшедшее с Дусей. Через несколько минут, сидя в низкой грязной комнатёнке и держа Дусиного сына на коленях, он спросил у неё:

— А чего ты не вернёшься к Макару?

Она отпрянула от таганка, на котором варила картошку, и посмотрела на Никиту тоскливыми глазами. Сквозь слёзы заговорила о своей вине перед мужем, запричитала, проклиная себя. Из–за засаленной занавески хозяйка крикнула:

— Дура! Я ей то же говорю!

Никита не отказался от угощения, но есть картошку не стал — завернул в бумагу и сунул в карман. Сколько Дуся ни уговаривала остаться, он не согласился. Пообещав написать Макару о том, что Дуся просит у него прощения и с радостью вернётся к нему, он стал собираться домой.

Трамвай медленно выкатил на Невский проспект. Панели были заполнены нарядными людьми, и, вглядываясь в них, Никита думал: «Кто они? Как они могут гулять, когда рядом, в двадцати пяти верстах от Петербурга, стоит Туземная дивизия, которая в конном строю может уже ночью быть в городе?..» Раздражение против этой беззаботной толпы нарастало в груди Никиты.

Афиши, которые ему бросились в глаза, когда он стоял на остановке в ожидании другого трамвая, ещё сильнее разозлили. Сегодняшней ночью может решиться судьба Петрограда, а глупые люди смотрят балет в Мариинском театре, потому что в нём участвует какая–то Карсавина! В Александринке идёт «Смерть Ивана Грозного» в постановке Мейерхольда. Что там игрушечная смерть какого–то царя, когда целый конный корпус приближается к столице России, чтобы поставить на престол нового царя!.. Лекции по искусству, по философии… Боже мой, нашли время философствовать, когда враг рядом!..

С этими словами он и пришёл к Лиде.

Поднявшись навстречу с постели, запахивая волочащийся по полу халат, она обвила его шею руками, замерла, прижавшись к нему. Потом, макая в соль тёплую ещё картошку, согласно кивала головой. Успокоившись и понимая, что не только один он так мыслит, Никита начал рассказывать о прошедшем дне. Лида рассматривала подкову, вскидывала на Никиту то озабоченные, то сияющие глаза. Когда он заявил, что, очевидно, скоро сможет отправить её вместе с Дусей в Вятку, где, конечно, в отличие от Питера — кисельные берега и молочные реки, она засмеялась:

— Ты шутишь? Моё место только здесь. Тем более когда предстоит «наш последний и решительный бой».

— Не шучу. Тебе надо поправляться.

А она только улыбнулась в ответ…

Сжав её руку, он продолжал настойчиво доказывать, что ей

надо уехать.

Ночью, лёжа с открытыми глазами, боясь неосторожным движением разбудить Лиду, он думал, что и у них, наверное, будет сын — такой же хорошенький и трогательный, как у Дуси. Потом он вспомнил, что и у Нины тоже есть сын, сын его друга и учителя — Верзилина. Нинино замужество, о котором он узнал вчера, показалось ему сейчас предательством по отношению к памяти Верзилина. И хотя Никита помнил, как умирающий Верзилин завещал ей выйти за Коверзнева, было неприятно, что она это сделала. Позже, сквозь сон, он подумал: «Напрасно это я, ведь Коверзнев всю жизнь её любил. Он будет прекрасным мужем для Нины и отцом для верзилинского сына… Завтра я навещу её…»

Но ни завтра, ни послезавтра он не смог вырваться к Нине. Он сидел у себя в казармах вместе с красногвардейцами капсульного завода, готовый по первому сигналу броситься на Витебский вокзал, чтобы оказать отпор конному корпусу. Однако пришли вести, что корпус распался, так и не дойдя до Петрограда, а командир его — генерал Крымов примчался на автомобиле в Зимний дворец, где Терещенко, который был когда–то с ним в заговоре, отказался его принять. А после того, как Керенский не подал ему руки и разговаривал с ним, как с побеждённым мятежником, вышел в соседнюю комнату и застрелился. А сам Корнилов, поняв, что вся затея провалилась, сдался на милость Временного правительства.

Только после того, когда всё это стало известно, Никита направился к Нине. Он висел на подножке переполненного трамвая, и дождь хлестал в его лицо, стекал за воротник шинели.