Читаем Чемпионы полностью

Ещё в восьмилетнем возрасте Рюрику дали в библиотеке повесть Николая Тихонова «От моря до моря», и он так увлёкся ею, что не спустился с крыши до тех пор, пока не перелистнул последнюю страницу. Коверзнев с улыбкой называл эту книгу «Дон — Кихотом» Рюрика», напоминая о словах Маяковского, который из–за книжек вроде «Птичницы Агафьи» возненавидел бы чтение, не попадись ему в руки роман Сервантеса. Рюрик не разуверял в этом отца, хотя чувствовал себя влюблённым в книги ещё с тех пор, когда сам не мог читать.

Именно эта страсть к чтению заставила Рюрика возненавидеть игрушки, которые безжалостно поглощали его время. Он жертвовал ради книг приготовлением уроков, ухитряясь прислонять раскрытую книгу к струбцинке, когда лобзиком выпиливал фанерные кружочки. Те дни, когда в артели не было материала или оказывался завал на складе, он считал самыми счастливыми днями. Он с трепетом раскрывал книгу, и уже ничто не могло его оторвать от неё. После «Овода» он ходил как. помешанный, пока не нашёл себе разрядку в дюжине иллюстраций, на которых, как он с удивлением убедился намного позже, Овод был изображён в широченных брюках и коротеньком пиджаке с карманами под самыми плечами, как сейчас одевались парни, которые, по его мнению, были способны стать Оводом. Но счастливые дни выдавались редко, и он снова с остервенением принимался за работу. Теперь, когда не было отца, а та зарплата, которую получал Мишка (он был уже учеником модельщика), не позволяла маме сводить концы с концами, Рюрик являлся кормильцем семьи. Старший брат был освобождён не только от раскрашивания, но и от выпиливания игрушек, потому что у него всё валилось из рук, и хрупкие пилки, которые он ломал, не оправдывали себя.

Те интересы, которыми жил Мишка со своим другом, были чужды Рюрику, и всякий раз, отправляясь с ними на стадион, он скучал там. Будучи мальчиком увлекающимся, он вместе с тем не понимал азарта болельщиков, и ему мог доставить удовольствие гол, забитый в ворота родной команды, если он был забит красиво. Ему нравилась лишь эстетическая сторона спорта, а не результат его и не азарт, с каким относились к спорту брат и сотни зрителей, заполнивших скамейки стадиона. Случалось, Рюрик поднимался в самый разгар схватки и отправлялся бродить по городу. Он мог несколько часов просидеть на перроне, наблюдая за суетящимися пассажирами, любоваться клубами паровозного дыма. А трогательный изгиб оголённой руки случайной соседки мог привести его в трепет, что вовсе не было связано с просыпающейся любовью, ибо с такою же зачарованностью он мог смотреть и на нежный цветок, распустившийся среди копоти перрона.

Даже свой двор, в котором, казалось бы, не было ни одного неизвестного уголка, приводил его в восторг. Лёжа на животе, он любовался замшелым забором, на мрачном фоне которого так пронзительна яркость притаившейся козявки; рядом склонил свою огненную голову репейник; соседская коза выпучила на него мудрый глаз; жёлтый листочек, подбитый зноем, невесомо опустился на изумруд милой гусиной травы… В такие минуты не хотелось откликаться на мамин зов, и Рюрик лежал, не шелохнувшись, пока не гас лимонный закат.

Сгущались сумерки, чёрная бесконечность неба покрывалась звёздами, лопались над головой стручки акации, и треск их в горячей тишине был сух и отрывист; под горой квакали лягушки, журчал родник, и Рюрик с тоской думал, что кисть художника бессильна изобразить всё это. О! Что бы он отдал, чтобы картина передала не только очарование этой ночи, но и все её звуки, и запах росы и помидорных стеблей, и томление по чему–то чудесному, что должно было случиться, но, быть может, так и не случится никогда, — он это знал… Большая Медведица выгнула над ним жеманно свою спину, и холодно и зелено мерцала Полярная звезда…

Он неохотно поднимался и шёл домой, где пахло эмалевыми красками и сиккативом и где вдоль стен сохли сотни фанерных мордашек с качающимися глазами. Он знал, что мама встретит его укоризненным молчанием и не ляжет спать, пока не вернётся с вечерней смены Мишка, а тот обычно ворчал, когда она начинала читать молитву, и Рюрику приходилось заступаться за маму; Мишка обижался, демонстративно распечатывал пачку «Бокса» и, закуривая тоненькую папироску и пуская клубы вонючего дыма, пел: «Каховка, Каховка, родная винтовка…»

Единственным утешением для Рюрика в таких случаях было радио, и он включал репродуктор, который рассказывал ему о том, как стойко держался на Лейпцигском процессе болгарин Димитров; ещё больше Рюрик любил слушать передачи о лётчиках, которые спасли челюскинцев, потому что эти передачи заставляли и Мишку загасить папироску и подойти к чёрной тарелке репродуктора; Рюрику нравилось, когда брат обнимал его за плечи и, как равному, рассказывал о своих делах. Они вместе затягивали вполголоса:

В просторах, где бьются за бортом

Косматые комья пурги,

Дрейфующей льдиной затёртый,

Отважный «Челюскин» погиб…