Но сегодня и тут дело не заладилось. То ли мешало странное подспудное беспокойство, то ли сумбур в мыслях, то ли еще что-то, но никакого медитативного погружения не получалось. Мэриэтт постояла и у края обрыва, и спустилась к влажным мшистым камням, и даже опустила пальцы в воду, чего почти никогда не делала, – все напрасно. Ничего. Вода уносилась прочь, равнодушная, чужая, не желая ни слушать, ни отвечать на вопросы. Наконец Мэриэтт поняла, что такая отчужденность и есть ответ. «Это прошлое, – говорила вода. – Это в прошлом. Ты лелеешь прошлое и хочешь оставаться в нем. Это неправильно. Страница перевернута, не возвращайся к ней. Иди дальше. Иди дальше. Ступай. Помни все, но иди дальше».

Да что за ерунда, возмутилась Мэриэтт, куда это я должна уходить? Что это еще за прощание? Я у себя дома, мои дела идут, и перспективы такие, каких у меня никогда не было.

«Нет, нет, нет, – твердил свое Ведьмин колодец. – Это прошлое. Я прошлое. Красивое прошлое. Иди вперед, иди дальше, не оглядывайся, былого не вернуть».

Расстроенная Мэриэтт поднялась наверх, села на «Тарантула», по одной ей известной тропе проскочила одну заросшую мхами гряду, вторую, вылетела на Закрытое шоссе, ведущее к трижды засекреченному Тринадцатому району, и у самого Райвенгейта, в створе последнего ущелья Сороковой Мили, выводящего уже к набережной доков Сент-Джона, к Хэмингтону и Тауэр Бриджу, она вдруг увидела впереди человеческую фигуру.

Это был землянин, – во-первых, никто другой здесь и не мог появиться, а во-вторых, после многих лет пребывания на Тратере, Мэриэтт выучилась это чувствовать и распознавать хоть со спины, хоть по силуэту. На незнакомце была длинная хламида с капюшоном, в руках – посох, и он шел в Лондон широким походным шагом.

Они поравнялись. Первое, что удивляло, – это осанка. Такая приключалась с Мэриэтт два-три раза в день – когда она потягивалась с утра или, зевая, с усилием распрямляла плечи, вставая из-за микроскопа. Но для этого человека подобное состояние спины было, похоже, постоянным и естественным. Другим украшением была роскошная копна черных с сединой волос, из-под которых выходила широкая налобная повязка с восточными письменами. Нос короткий, крючковатый и мясистый, глаза темно-карие и какие-то траурные, и смотрел путешественник с некой утомленностью, чуть опустив веки, словно желая сказать: «Вам еще не надоело меня огорчать?» А возможно, это была просто сонная одурелость, или он вообще не очень-то и хотел на нее смотреть.

Но было другое. Если дедушка Ричард излучал ауру власти, то от этого человека, каким бы равнодушным и спокойным он ни выглядел, исходило ощущение силы, словно внутри у него бежал ток напряжением в тысячи и тысячи вольт. Однако надо же было что-то сказать.

– Мир вам, странник, – сказала Мэриэтт, не дождавшись никакого приветствия. – От каких святынь идете? У вас все в порядке? Могу подвезти – у меня с собой «лягушка».

В ответ прозвучал сочный низкий баритон:

– Благодарю вас, ваше высочество. Эту часть пути я привык проходить пешком. Там внизу, у Йогена, меня ждет лошадь.

Вот так номер! Выходит, он узнал ее даже в шлеме и почти не глядя! Впрочем, он мог и слышать о ней. Нет, это стоит выяснить.

– Мы с вами знакомы?

– Нет, леди Мэриэтт. Но вы наверняка слышали обо мне. Перед вами главный враг этой страны и ночной кошмар вашего дедушки. Я Диноэл Терра-Эттин, верховный комиссар Комиссии по Контактам.

Мэриэтт потверже уперла в землю ногу в байкерском сапоге. Так вот кто этот усталый дракон. Еще бы не слышать. Перед ней оживший миф, герой легенд и сплетен. Уши прожужжали. На вид – человек как человек, чувствуется искренность и даже что-то беззащитное, и взгляд… Что-то в этом взгляде… Тут Мэриэтт, чего с ней не случалось уже давным-давно, ни с того ни с сего сама вдруг почувствовала себя беззащитной, смутилась и, не представляя, как продолжить разговор, оттолкнулась, включила сцепление и на газах унеслась к Хэмингтонской эстакаде.

Контакт, как выразились бы знатоки подобных дел – причем с восклицательным знаком.

Часть четвертая

Диноэл был не тот человек, которому подобные вещи надо объяснять или повторять дважды. Он перехватил заскорузлый повод, перебросил через лошадиные уши и на секунду приложил руку к горячей и словно подернутой сединой шкуре.

– Чалый! Старина, узнаешь меня?

– Быстрей! – завизжала Алекс.

Дин вставил ногу в стремя, закинул себя в седло, поймал носком сапога второе стремя, и понеслись. Сначала на восток по набережной, лавируя между телег и экипажей – специальные подковы позволяли не щадить копыт на мостовой, – потом на юг, в далеко не фешенебельный район когда-то скороспелых, а ныне обветшавших домишек, теснимых складами и товарными дворами, неумолимой поступью надвигающихся со стороны торговых пристаней Нижнего Твидла. У просевшей деревянной решетки садовой ограды они спешились и бегом помчались внутрь.