Читаем Человек-волк полностью

Они знают, что слабость порождает покорность, и мое поведение освобождает их от подчинения, от которого они всегда страдали. И еще они понимают, что завидуют мне. Или, скажете, никто не хотел бы безнаказанно наслаждаться, как до недавнего времени это делал я, нагими телами жертв, беззащитным объектом тысячи похотей, родившихся в моем необузданном воображении перед тем, как овладеть ими?

Однако я прекрасно отдаю себе отчет в том, что одновременно внушаю им страх. Поэтому люди смотрят на меня с опаской и недоверием. Смотреть на меня означает преодолевать идущий из глубины веков ужас. Если нам удастся убедить их, что я не несу ответственности за страх, который порождают мои преступления, и не получал от них никакого особенного удовольствия, то мы выиграли. И тогда я останусь жив. Об этом я думаю, когда вспоминаю речь прокурора, вновь размышляя о содержащихся в ней положениях, и слышу его звучный голос, торжественно и высокопарно разносящийся по залу:

— Если есть опасения, что кто-то из девяти пропавших опровергнет решение судей, то почему в тех случаях, когда имеется в наличии состав преступления, нет опасений, что другие, более авторитетные свидетели или иные, более яркие доказательства разобьют наголову те, что послужили основанием для вынесения приговора? Какое значение могут иметь для истины и правосудия пути, которыми удалось затемнить их?

Прокурор — упорный человек. Он во что бы то не стало решил добиться ратификации приговора, вынесенного в Альярисе, а для достижения этого все средства хороши. Он, по его словам, руководствуется чувством долга. И еще тем, что обязан защитить граждан от безумца, каковым, как он утверждает и будет утверждать, я являюсь. Да не даст ему Бог когда-нибудь удостовериться в этом.

— И что же, вы хотите еще большего ужаса? Вы только представьте себе, что будет, если убийца, называющий себя Человеком-волком, останется на свободе.

Прокурор Бастида особенно не церемонится. Он знает, о чем говорит. Дон Педро недавно был у меня и предупредил об этом. Сначала он оглядел камеру, склонился над широким каменным подоконником, созерцая через решетку море.

— Отсюда корабли Непобедимой армады уходили сражаться против коварного Альбиона.

Потом он повернулся ко мне и сначала утешил, исполненный отеческой ласки, а затем предупредил, что Фейхоо уже наущает правоведов, ходит в солидные дома на улице Сан Андрес и в Старом городе, например, во дворец Корниде. Как я понимаю, то, о чем продолжал вопить прокурор Бастида, являлось следствием этой усердной деятельности:

— Вы что же, хотите поверить в наивное утверждение, будто перед вами человек-волк, и собираетесь открыть клетку, чтобы этот хищник-убийца оказался на свободе?

Затем он засунул большие пальцы рук под мышки, поместив их в проймы жилета, выставив напоказ свое жирное брюшко, хотя на самом деле хотел выпятить грудь, и, исполненный самодовольства, которое он не позаботился скрыть, продолжал утверждать:

— Так вот, это наивысшее из безумств, еще большее, чем то, которым, по его словам, страдает преступник, надеющийся таким образом обрести защиту. А посему я прошу подтвердить приговор. Это требование прокурора. Суд же решит так, как сочтет подобающим.

Если я всегда хотел, чтобы обо мне говорили, то совершенно очевидно, что мне никогда не удавалось добиться этого в той мере, в какой я этого достиг в дни между одиннадцатым и пятнадцатым июля 1853 года: именно тогда прокурор и мой адвокат по очереди выступали в зале суда. Когда я услышал, как прокурор задает свои заключительные вопросы, я вообразил себя вновь на свободе, мчащимся по знакомым дорогам, и тут я задал себе следующий вопрос: буду ли я вновь убивать, если выйду на свободу? Сейчас я тоже задаю его и сам себе отвечаю, что не знаю, но теперь для меня это уже не имеет никакого значения.

Теперь я располагаю иным оружием, иными средствами, гораздо более подходящими для достижения моих целей, ибо кое-что изменилось. Зачем же иначе я пишу эти воспоминания, записываю обрывки мыслей, рождающиеся у меня в сознании вместе с чувствами, что эти воспоминания вызывают? Я всегда полагался на волю чувств. Мой разум не позаботился о том, чтобы сбить их с пути и направить в другое русло. Наоборот, он лишь дал им крылья. Помог удовлетворить их. Кого-то это удивляет? Но разве разум — это единственное, что правит миром?