Читаем Человек в истории полностью

Вернемся к судьбе Ямбиковых. Александра Васильевича промучили допросами неделю и на удивление и радость отчаявшейся жены и младших детей выпустили. Вернулся под вечер… абсолютно седой. Слезы, вопросы. А он молчал. Елизавета Петровна, боясь его гнева, притихла. Ждала, когда сам захочет что-то сказать. Сказал мало: о том, что пережил, — он много позже расскажет Юрию, уже студенту Горьковского сельхозинститута. Тогда же он сообщил Елизавете Петровне, что Васю надо спасать, а для этого установить и доказать точную причину гибели последних лошадей. Среди коллег были и порядочные люди, по просьбе опального ветврача принесли образцы тканей умерших животных. Несколько суток просидел над микроскопом, над справочниками, колбами и пробирками.

И однажды ночью он, всегда сдержанный, знающий цену словам и эмоциям, звенящим возгласом разбудил всех: нашел, нашел, нашел! Все прибежали в комнату к отцу. Не прошли даром тревожные ночи, он все-таки обнаружил причину. Заключение, сделанное Александром Васильевичем и подтвержденное коллегами, стало основанием для написания ходатайств в разные инстанции. Здесь внесла значительную лепту и Елизавета Петровна при составлении текстов прошений, применив свой адвокатский опыт. Далее была трудная поездка в Москву, в течение месяца томительные очереди в «казенные кабинеты». Немногим так везло, но она добилась встречи с «самим Калининым». Этот факт знают все в нашей семье. Потянулись месяцы ожидания обещанного официального ответа. Это было тягостно, тем более что почти никто из арестованных не возвращался. Забрали многих вчерашних друзей семьи, просто знакомых, но удивительный факт — Василий вернулся через полгода, худой, сильно изменившийся. Юрий (брат) часто рассказывал своим дочерям: «Уходил в пальто, вернулся в фуфайке, явно не своего размера, руки голые торчат, разбитые сапоги и лицо не того веселого балагура, к которому привыкли все, а человека, многое пережившего. Тема разговоров о том, где был и как жил, была под строжайшим запретом. Так ничего и не узнали, в 1943-м он погиб… Может, останься живым, рассказал бы, но не пришлось».

Тридцать шесть страниц любви

Дедушка, Николай Васильевич, с нескрываемым волнением извлек из шкафчика, стоящего в гостиной, старинную медную шкатулку. В ней хранилась целая стопка пожелтевших от времени писем. Их писал мой прадедушка Василий с фронта своей жене и детям. Я понимала, что письма эти — настоящая семейная реликвия. Моему деду не исполнилось и года, а старшему брату Шурику было чуть больше полутора, когда их отец, Василий Ямбиков, навсегда покинул родной дом.

Тридцать шесть листочков, желтых, потертых. Последнее датировано июлем 42-го. Выцвели чернила, а в тех, где автор писал карандашом, многое и вовсе не прочитывается. До начала боевых действий можно найти адрес пребывания, какую-то информацию о конкретной местности. Потом — все это тщательно вымарано.

Василий не сразу попал на фронт. В своем первом письме, датированном еще 11 мая 1941 года, он пишет, что проходит курсы в Московской Военно-ветеринарной академии. Уже ощущается угроза войны, но людей убеждают: не паниковать, войны не будет. Отсутствие тревоги прочитывается и в первых письмах молодого ветеринара: «Дорогая Люба! В Военно-Ветеринарную Академию прибыл благополучно. Нас здесь много, нам выдали свидетельства сроком до 1 октября 1941 года — о том, что я являюсь слушателем сбора. Выдали постельное белье, матрац, койку. Я здесь оказался вместе с ветврачом Соболевым. Он работал в Шатковском районе, в совхозе “Власть Советов”. А ты постарайся получить жалованье, то, что мне причитается. В баклаборатории работникам скажи, чтобы не тужили, так как я взят только до 1 октября». Нельзя не обратить внимание на ставшее символом времени слово — «взят». Прошло всего три года с тех пор, когда он тоже был «взят» и чудом возвратился. И теперь не «призван», не «командирован на курсы», а какое-то обреченное — «взят». И все же это были письма с воли, их он мог отправлять и получать ответы; тогда же, три года назад, он был лишен такой возможности. «Здравствуйте, дорогие Люба и мои маленькие Шурик и Коленька!» — так начинаются практически все письма, отправленные домой. Дополнялось это обращение часто словами «любимые мои», «родные». Он очень любил свою семью. Тем тяжелее, наверное, была разлука. Поэтому в каждом письме желание помочь, защитить.

Еще там, в Академии, он узнал из писем, что у Любы проблемы с получением расчета — Вася уехал срочно, не успев оформить все свои дела. Семья осталась без средств к существованию. И свои первые же деньги, полученные на курсах (300 рублей), он отправляет «телеграфом» домой. 18-го июля 1941 года Василий пишет: «Сегодня был у начальника курсов ветакадемии. Он сказал, что если тебе не отдают деньги, сходи в военкомат, их обяжут все отдать». И следом отправляет маленькую записку, датированную тем же числом. В ней он сообщает, что отправляет денежный аттестат на ежемесячное пособие в 700 рублей. Кроме этого посылает телеграфным переводом почти все свое жалованье.