Читаем Человек в истории полностью

Жестоко наказывали и за другие мелкие провинности. Горсть же зерна, вынесенного в дырявых сапогах, могла обойтись очень дорого. Горькая память сохранилась у многих старожилов села о женщине, которая сутками работала в поле на тракторе. Дома лежали с тяжелейшей септической ангиной четверо малолетних детей под присмотром ее старенькой матери. Мать до последнего верила, что их можно спасти, если лучше кормить. Именно эта надежда и толкнула ее на опрометчивый шаг — взять зерно, насыпав за пазуху несколько горстей. Обошлось. Повторила. Итог — увезли, взяв прямо на дороге, по пути домой. Чья-то «бдительность» убила целую семью. Дети вскоре умерли один за другим, бабушка ушла из жизни с последним внуком. А мать навсегда исчезла в одном из лагерей. Мы нашли свидетельство именно этого «преступления» в районной газете «Социалистическое льноводство» за сентябрь 1943 года, появившееся, видимо, вскоре после преступления трактористки.

«Штурвальная Елбанской МТС Мочалова М. П., работая в колхозе «1 мая», Петушихинского сельсовета, на обмолоте пшеницы неоднократно совершала хищения зерна. За расхищение колхозного хлеба Мочалова арестована. Следствие закончено и дело передано в Маслянинский народный суд

Районный прокурор, мл. советник юстиции

С.Преображенский»[16]

Лида знала Марию Мочалову, высокую и очень худую женщину, помнила ее сморщенное лицо, неестественно большие скулы и всегда больные глаза. Тем страшнее было узнать, что семьи не стало в одночасье. Поздним вечером, когда уже было совсем темно, мать взяла с собой Лиду, прихватила немного жмыха, несколько вареных в мундире картофелин и пошла к соседям. Картина, представившаяся Лиде, врезалась в память на всю жизнь: «Нетопленная печь, подвывание из-под лохмотьев на топчане, и пустой, какой-то неживой взгляд старухи с всклокоченными седыми волосами. А еще её немота потрясла нас — она так и не произнесла ни слова, из кривившихся в гримасе губ время от времени вырывалось какое-то мычание. Она сидела за дощатым, голым столом неподвижно, плечи опущены, просто сидела и смотрела в одну точку. Я тогда впервые узнала, как выглядит приближение смерти, ненужной, несправедливой»[17].

Мать Лиды после ареста соседки долго плакала по вечерам и буквально умоляла детей не брать ни зернышка колхозного хлеба.

Да Лида и сама понимала, какими могут быть последствия, хотя признавалась, что горсть-другую украдкой все-таки съедала, и сестры не могли удержаться от искушения проглотить горькие, набухшие от влаги и начинающие подгнивать зерна. Это и вызвало в конце концов тяжелую ангину и смерть самых младших. Четверо умерли с разницей в несколько недель. Сначала заболела пятилетняя Валя, у нее поднялась температура, все тело покрылось сыпью, она перестала есть, тихо, очень жалобно стонала. Потом те же муки постигли двойняшек — семилетних Катю и Нюру, последней ушла Зина. Глаза у бабушки не просыхали, она без конца прикладывала к лицу край своей старенькой рубашки, крестилась, что-то шептала. Молила, наверное, сохранить жизнь остальным. Была такая боль в семье, что не отпускала никого ни на один миг, пустоту не заполнял ни изматывающий труд, ни редкие письма от отца с фронта. Ему правды о детях жена не написала, он так и не узнал, что не только сын погиб, но и девочки. «Я часто по ночам слышала, как мама плачет». В 1943–1944 годах умерло в селе от этой ангины очень много детей. Болезнь бушевала по всем деревням района.

Во время войны тяжело работали не только взрослые. Школьники трудились под присмотром своих учителей в поле и на заготовке сена, занятия отодвигались до наступления морозов. И при первых признаках потепления вся школа снова выходила на трудовой фронт. Просыпаться Лиде всегда было тяжело, будила детей обычно бабушка. Ей было уже почти восемьдесят, она с трудом передвигалась по избе, к общественным работам не привлекалась, а вот все заботы о семье брала на себя. Затопив печь, сварив то, что называлось завтраком (затируху-похлебку из воды с мукой, кипяток, заваренный травами, иногда драники), она будила детей. Начинала со старшей. «Помню её широкие шершавые ладони, тихий хрипловатый голос и слова, полные нежности и боли — “вставай, дитёнок, пора, вставай”».

Лида встает, снимает с веревки над печкой домотканую поддевку и старую мамину кофточку, приятно ощущая идущее от них печное тепло. Но держится оно недолго, два шага от печки отойдешь и уже зябнешь. Дрова семья готовила зимой, когда было меньше работы. Валили деревья, выволакивали на себе к наезженной колее, там пилили на чурки и вывозили на санках домой. Кололи уже по настоящему морозу — так дерево легче поддавалось.