Это же чувство она испытала сейчас, заново переживая тот момент. Но тогда оно было иным – ощущение, предчувствие того, что идет, приближается, но еще далеко… очень далеко…

А сейчас она ощущала, что то, далекое, неизбежное приблизилось уже вплотную. И скоро явит себя.

Тогда, в ту ночь, похожую на вселенский потоп, она нашла его – того, кого искала.

Ребенок сидел на полу.

Мальчик.

На какой-то миг ей тогда показалось, что она видит призрак.

А потом она увидела его глаза, полные страха.

Спотыкаясь о горы мусора, она бросилась к нему и схватила на руки. Он был такой маленький, худенький, почти невесомый.

Он ничего не говорил. Не плакал. Не мог.

Он лишь сильно дрожал и судорожно цеплялся за нее, словно прося защиты от того, что предстало его детскому взору.

Глава 26

В темноте – багровый свет

12 апреля 1903 года. 1.30

Он догнал ее в оранжерее у пальмы. Не схватил, не дернул за руку, не повернул к себе – нет, он как-то оказался впереди, преградил ей путь. И Елена Мрозовская наткнулась, налетела на него. Когда их тела соприкоснулись так плотно, она ощутила, как вся кровь бросилась ей в лицо, в ушах стоял гул. Ее словно волной накрыло.

А он стоял, опустив руки – не касался нее. Преграждал путь собой, своей грудью. Она ощущала сквозь его крахмальную рубашку горячее тело, твердое как камень, как гранитный утес. Мускулистое, сильное тело мужчины, который удерживал ее без оков и объятий.

– Не уходите. Прошу вас.

– Игорь, мне надо проявить… те негативы… ваши фотопластины… ее, Глафиры.

Пальма… они у той самой пальмы… чертова оранжерея… Орхидеи все еще цветут и гниют на узловатых стволах лиан.

– Это подождет.

– Нет, Игорь, надо сейчас.

– Что такое «надо», Елена Лукинична?

Она глядела на него. Она пыталась сказать самой себе: «Это он нарочно вот так… говорит, смотрит – это все нарочно, чтобы я не спрашивала, чтобы не задавала вопросов, что случилось с ними, с теми, кто жил здесь. Что произошло? Как они все умерли? Он нарочно вот так со мной… смотрит на меня, а я не могу дышать, и не могу найти слов… Он манипулирует мной, затыкает мне рот, пресекает все расспросы на эту тему. Возможно, он сам как-то во всем этом замешан и пытается скрыть. А глаза его сияют сейчас, как звезды. И он сам как демон. Но он ведь ничего такого и не делает – не искушает, не лезет с объятиями, как дворник… Он просто преграждает мне путь собой. И я… я не могу… уйти не могу… От него не уйти… Но и остаться с ним… Он обращается со мной не так, как с ней – с той своей юной шлюшкой-невестой у этой чертовой пальмы. Значит ли это, что дорожит мной больше, чем ей и…»

– Фотографии должны быть уже готовы. Игорь, мне надо вернуться в фотолабораторию. Я сейчас хочу проявить ваши… то есть ее, Глафиры, пластины.

Она почти выкрикнула ему это. Обошла его и направилась в апартаменты – прочь из чертовой оранжереи. Она не слышала его шагов за собой. Ковры толстые, нога тонет в них по щиколотку. Но когда обернулась у дверей лаборатории, он стоял позади нее.

– Не оставляйте меня за порогом. Пожалуйста, – сказал Игорь Бахметьев. – Можно мне с вами?

– Погасите свет в коридоре. Он слишком яркий. Мне надо открыть лабораторию и зажечь там красный свет.

Он повиновался. Дернул за бархатный шнур электровыключателя, висящий на стене. Электричество. Прогресс. Новый, двадцатый век.

Свет погас. Елена Мрозовская ключом открыла дверь лаборатории. И зажгла керосиновую лампу, стекло которой выкрасили алым. Это ее фонарь, Глафиры…

Здесь все не твое, а ее…

Это она была первой. Только об этом никто не знал.

Игорь Бахметьев вошел в лабораторию и плотно закрыл дверь. Мрозовская начала проверять оборудование. Мысли ее путались. Так… ничего не забыть бы… Фарфоровая ванночка для проявки, другая ванночка – из чистого полированного цинка. Стеклянная вертикальная кювета из йенского оптического стекла, вещь превосходного качества и полезная для «очувствления» – придания четкости изображению на фотопластинах. Гуттаперчевая крышка для кювета. Реактивы, химикаты… Смешать, но не взбалтывать…

Смешать, но не…