– Я ее записку нашла. Предсмертную. Здесь, на комоде. Мне. Матери она написала. Просила у меня прощения. Писала, что делает это ради него, потому что любит. Хочет и правда во всем быть как она… Раз это ему так важно. Чтобы желания его исполнились и он был счастлив. Если в этом – его счастье. Так она писала в записке. Жертвовала собой. Девятнадцать лет – что вы хотите? Первая любовь, она как смерть…

– Где записка? Вы ее сохранили? Вас же допрашивали тогда после ее гибели! Где записка?

– Сожгла.

– Почему? Зачем вы ее уничтожили?!

– Затем, что… я была злая. На себя. На нее, глупую, кровиночку мою… На него, Казанского, тоже. Пусть он не виноват. Но это же все из-за него. Он ей голову задурил. Я хотела, чтобы он… чтобы он не знал, что эта жертва – ему от нее подарок. Чтобы мучился в неизвестности. Этого я хотела. Он тоже ведь думал, что ее убили. Что его кто-то опередил во всей этой их дьявольской хрени. Затем, что я самой себе не могла простить… Не кричи на меня, мент! На меня уже стооооолько в моей жизни кричали. Я крики-то не воспринимаю. Плюю я на вас и ваш ор. И на ваши угрозы. И допросы. Что вы во всем это понимаете? Ничего.

Она налила себе водки в стакан и залпом опрокинула в рот.

– Я полиции про ее записку не сказала. И Казанскому про записку не сказала. Браслет я продала. Он так всполошился! А я деньги за браслет пропила. Все ее поминала, дочку мою… Аглаю… Пропивала все, что он потом мне давал. Он ведь мне помогал материально, не хотел, чтобы я загнулась тут одна. Приходил с деньгами. Тайком.

– И с цветами? – тихо спросила Катя. – Это ведь его приношения? Все эти рамки, вазы, ее снимки… Это же как алтарь. И цветы. Они совсем свежие.

– Он тут опять привез целый ворох. – Маргарита указала на орхидеи. – Сидел тут со мной, нянчился полдня. Бульоном меня отпаивал куриным из термоса. Кормил. Чтобы я очухалась, чтобы в ум вошла. Он и раньше так делал. Заботился обо мне в память о ней. Свечки все здесь зажигал, как в храме. Он и точно с приветом. Надо же ей было влюбиться в такого сумасшедшего! Даром что он здешняя власть.

Катю внезапно озарила догадка.

– Когда Казанский к вам приезжал? Когда точно привез орхидеи?

– Четыре дня назад.

– Во сколько?

– Часа в четыре. Я только поправляться начала. Трезветь. Когда из штопора выходишь, разве на часы глядишь?

Анфиса, присутствовавшая как тень, повернулась и пошла прочь из дома. За ней капитан Первоцветов.

Гущин оглядывался вокруг – смотрел на цветы, на фото, на грязные стены, на мать, что потеряла дочь и не винила никого в ее смерти.

Его лицо покрылось красными пятнами. Он развернулся и тоже пошел вон.

Катя осталась на террасе одна.

– Не пейте больше. Пожалуйста, – попросила она. – Хоть какое-то время. Хоть несколько дней. Вы нам нужны. Мы еще вернемся.

– Какой мне интерес вас поджидать?

– Надо все это закончить. Прекратить. Хотя бы ради нее, чтобы ее смерть… не служила местному злу.

Гущин стоял у калитки.

– Самоубийство…

– Там же кровь была ее, – тихо произнесла Анфиса. – Вы сами внимание обратили в деле. Сказали, что убийца ее избил.

– Агония в петле. – Гущин смотрел себе под ноги. – Она билась о трубы, разбила себе лицо и переносицу. Кровь хлынула из носа. Поэтому и следы кровавые на этих железках там, наверху. В часах. Поэтому на ее теле лишь ДНК ее матери. Поэтому там лестница-стремянка… А мобильный свой она сама уничтожила или спрятала, чтобы мы не узнали про звонки Казанского ей и ее к нему. Она оберегала его даже после смерти.

– Две смерти все равно остаются.

– Да, Анфиса Марковна, два убийства. Не три. Началось все не с этой девочки, – Гущин поднял голову. – Началось не три года назад. Началось этой осенью с убийства фотографа.

Он подошел вплотную к капитану Первоцветову. Его рука скользнула под пиджак, под мышку.

– Вот мы и вернулись к тому самому знаменателю, сынок. Что ты на все это скажешь? Не вспомнить ли нам снова твои семейные грехи?

Первоцветов шагнул ему навстречу.

Катя увидела это с крыльца. Подумала, что под пиджаком у Гущина наверняка кобура. Пистолет.

Она бросилась к ним, как рефери в смертельном поединке.

Глава 46

Подарок

13 апреля 1903 года. 17.01

Елена Мрозовская уложила свой багаж. Переоделась в дорожный костюм. Долго сидела, положив руки на колени. Она все еще ждала.

В доме шумели, и гул голосов все нарастал. Съехалось еще больше народа – мужские голоса заполняли Дом с башнями от холла до чердака.

Елена Мрозовская вышла из своей комнаты и позвала лакея. Тот прибежал – взволнованный чем-то.

– Что происходит?

– Уж такая радость, мадам. Барин… Игорь Святославович фабрику покупает, телеграмму с биржи ждут. И торгов не будет, барин с акционерами порешили все. Уж такая радость, – лакей истово перекрестился. – Будем жить тута как жили при фабрике, при доме. И никакого разорения. Никаких перемен!

– Пойди скажи барину, что я уезжаю вечерним поездом.

Лакей убежал. И отсутствовал долго. А она все ждала.

Лакей вернулся. Он держал в руке серебряный поднос.