Читаем Чаша волхва полностью

Елена кивнула, осторожно убрала ткань, раскрывая икону. То, что образ писал Егор, не вызывало сомнений. Здесь в комнате Елена остро чувствовала его ауру, его след, а теперь еще и икона, хранящая память о его труде и творческой энергии, вложенной в образ. Ведьма подумала, что ей будет трудно сосредоточиться на деле, отвлекаясь на воспоминания и ненужные мысли о прекрасном настоятеле. И она провела кончиками пальцев по иконе.

Егор писал не на холсте, а на скрепленных вместе досках, как это веками до него делали мастера-иконописцы. Рейка, сдерживающая полотно иконы вместе, отлетела, доски немного разошлись. Елена удобнее уложила их на коленях. Когда-то краски на изображении были яркими и насыщенными, теперь их почти невозможно было разглядеть — повсюду виднелись трещины, запекшаяся кровь убиенного отца Иннокентия. Изображение осталось четким только в самой середине иконы: как раз тот самый мифологический дуб и Змий. Но и тут зияла дыра, от которой и расходились трещины по доскам. Икону явно пробили каким-то острым предметом.

Хозяйка «Бюро магических услуг» закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула, настраиваясь на волну того, кто когда-то держал икону в руках. Под кончиками пальцев четко ощущалась шероховатость кровавого засохшего пятна.

Атмосфера спальни Егора все еще не отпускала ее. Казалось, молодой игумен стоит рядом. Она чувствовала его, будто они только что разговаривали. Долго, откровенно, тепло. Егор еще так молод, и на нем лежит тяжкий крест. Но Господь любит его, он откроет перед Егором правильный путь в вере. Только бы на долю этого мужчины не выпало испытаний и несчастий…

Елена внезапно поняла, что это уже не ее мысли. Но чувства были близки ей. Та же забота, чистая и какая-то особенная близость. Наверное, любовь. Отеческая. Да, бывший настоятель любил Егора как сына. Он никогда не забывал его в своих молитвах. Забота об этом молодом мужчине, которого он растил с детства, помогала престарелому игумену забыть о своих грехах, о боли, что так долго жила в сердце.

Но даже в этот ночной час уединения, когда он молится в любимой часовне и старается думать о своем названом сыне, боль не отпускает.

Елена тяжело вздохнула, как тогда в ту ночь вздыхал настоятель, переживая свое былое горе. Перед его мысленным взором всегда, в такие вот моменты умиротворения и молитвы, которая должна была бы дарить покой, оживали призраки былых грехов. Ведь совесть — это голос бога внутри нас, и ее не улестить молитвой. Игумен Иннокентий давно привык к своему горю.

Перед его мысленным взором встала знакомая застывшая и навсегда отпечатавшаяся в памяти картина: жена, единственная женщина, которую он когда-то любил, распростертая на больничной койке. Бледная тонкая кожа, запавшие и уже не видящие глаза — она будто высохла от болезни. И умерла.

Он знал, что ее смерть на его совести. И тут же перед глазами вставала следующая картина. Холодное утро похорон. Не жены. Сына. Того, кого он не смог удержать, не смог спасти, не смог понять и простить. Того, кого он предал. Как и свою жену, не пережившую смерть единственного сына.

Это будет на нем всегда. До самой смерти. И после.

…Какой-то звук отвлек отца Иннокентия от болезненных воспоминаний. Скрипнула дверь, в часовню вошли двое. Елена, наблюдавшая сцену глазами погибшего человека, не смогла видеть их лиц. Незнакомцы просто походили на два силуэта. Без лиц, без каких-либо опознавательных черт.

Они источали угрозу. И игумен встревожился. Оба тут же подступили к нему, грубо подняли старика на ноги. При этом один из преступников задел икону, которая начала падать. Чудом отцу Иннокентию удалось подхватить ее. И он стоял теперь перед врагами, загораживаясь образом, как щитом.

— О! как трогательно! — вдруг раздался сзади злой и насмешливый женский голос.

Отец Иннокентий вздрогнул от неожиданности. Он не слышал, как появилась женщина. Ее он видел хорошо. Красивое лицо, пышные волосы, злая улыбка и нечто неприятное в глазах.

— И твой бог спасет тебя? — Она еще раз усмехнулась. — Сейчас посмотрим. Будет занятная картинка.

— Что вам нужно? — Голос старика дрожал.

— Чашу, — отрывисто выкрикнула женщина.

— Какую? — Сначала отец Иннокентий на самом деле не понял, о чем она говорит.

А женщина разозлилась. Сразу, резко, без предупреждения, она ударила старика по лицу. Игумена качнуло, в ушах зазвенело от удара, щеку обожгло. Но крепкие молодчики удержали его на ногах.

— Не надо мне тут этих сцен, — холодно заявила незнакомка. — Я давно ищу ее. Вынуждена тратить время, обшаривая эти затхлые сборники старичья. Но теперь я знаю, чаша здесь. Я чувствую ее, старый козел. И ты не сможешь меня обмануть.

Сердце старого игумена бешено колотилось. Случилось то, чего он всегда боялся. Кто-то чужой узнал и пришел.

— Я не знаю, где она, — сипло ответил отец Иннокентий.

Еще один удар, сильнее предыдущего. У старика потемнело в глазах.

— Хватит врать! — Женщина повысила голос. — Чаша в этом вашем клоповнике. И вы тут все прекрасно об этом знаете! Просто отдайте то, что принадлежит мне по праву!