Читаем Час Самайна полностью

—Дважды в одну реку не входят и дважды одной жизнью не живут. Поэтому я как-то переживу... А в Москве побываю с удовольствием, ведь я там никогда не была!

— 10 —

Москва встретила их теплом уходящего лета. Барченко отпустил Женю на целый день для знакомства с городом, пре­дупредив, что завтра ранним утром надо выезжать обратно в Петроград. «А там сразу на Мурман. Дорога предстоит не­близкая».

Женя в первую очередь побывала у Кремля, на Красной площади, полюбовалась цветными куполами храма Василия Блаженного. Людей на улицах было много, и все куда-то спешили. Среди москвичей Женя чувствовала себя неуют­но. Впечатление от сравнения с Питером сложилось следу­ющее: Москва обстоятельнее, солиднее — как умудренный опытом человек, а Питер изящнее, подвижнее — как сама молодость.

Гуляя, с Красной площади вышла на какую-то улицу, затем на другую и запуталась в их хитросплетении. Увидев тумбу с объявлениями, остановилась узнать, какие проблемы вол­нуют Москву и москвичей. На глаза попался серый листок, украшенный хитрыми загогулинами. Из него узнала, что се­годня вечером в большом зале консерватории состоится суд над имажинистами, в котором будут участвовать поэты Шершеневич, Мариенгоф, Есенин, Кусиков. Женя посмотрела на часы. До начала оставалось совсем немного времени, а она была в незнакомом городе, где ничего не знала. Решилась и взяла извозчика, сказав, что торопится. Извозчик свистнул, щелкнул кнутом, изможденная лошадь повернула голову, по­смотрела на них с укором и не спеша тронулась с места. Всю дорогу извозчик щелкал кнутом, но, похоже, делал это для видимости, жалея лошадь.

Возле входа в консерваторию толпилось много людей, но еще больше было внутри. Пришедшие, а это была в основном молодежь, полностью заполнили зал и балкон, стояли в про­ходах. Жене каким-то чудом удалось протиснуться к самой сцене. Суд уже начался. На сцене стоял молодой парень в пе­лерине, изображающей судейскую мантию, и читал стихи:

Содержание стихов слабо доходило до ее сознания, но за­хватывало новизной и смелостью эксперимента. Выступающего под восторженный рев зала сменил другой поэт, на этот раз без пелерины, и, помогая себе яростной жестикуляцией объявил: «Принцип кубизма».

Это стихотворение было еще сложнее для восприятия. Сухая дробь слов никак не хотела доходить до Жениного сознания. Окончание выступления было встречено новым шквалом возгласов, назначение которых было непонятно: то ли публи­ка беснуется от радости, что поэт наконец ушел, то ли доволь­на тем, что услышала.

«Если верно второе, значит, я безнадежно отстала», — по­думала Женя.

На сцену вышел парень с волосами цвета спелой пшеницы.

В короткой курточке, руки в карманах, блестящие башмаки. Хитро прижмурился и звонко, раскатисто начал читать сти­хотворение «Хулиган»:

Зал взорвался! Это был не беспорядочный рев, когда шумят лишь для того, чтобы выпустить эмоции, не обращая особого внимания на повод, как было с предыдущими чтецами. Это был многократно умноженный вопль восторга, единый порыв, который срывал с мест и гнал к сцене, отключив сознание, оставив лишь чувства. Ему кричали, его молили, рядом какая- то девчонка плакала от восторга, протягивая к нему руки.

  — Еще! Еще! — слышалось со всех сторон. — Прочитай что-нибудь!

Вышедший на сцену следующий поэт, увидев беснующийся зал, не стал рисковать и удалился.

— Есенин, еще! Мы тебя ждем!

И снова на сцену выходит золотоволосый парнишка, все  так же хитро прижмуриваясь, вновь читает «Хулигана».

По окончании такая же буря восторга! Рядом с Женей черноволосая девушка, похожая на грузинку, глотает слезы и по­вторяет, словно в трансе:

— Это бесподобно! Это просто немыслимо! Я никогда ни­чего подобного не слышала!