Это было забавно и восхитительно, эта небольшая пауза восхищения, но, конечно, она не могла продолжаться долго, как только появилась Кэролайн. Роуз знала свое место. Она, как никто другой, могла видеть необычную, неповторимую красоту леди Кэролайн. Однако какие теплые чувства вызывают у человека такие вещи, как восхищение и признательность, насколько он способен по-настоящему заслужить их, насколько он отличается от других, насколько он сияет. Казалось, они пробуждают к жизни неожиданные способности. Она была уверена, что между ленчем и чаем она была очень забавной женщиной, к тому же хорошенькой. Она была совершенно уверена, что была хорошенькой. Она видела это в глазах мистера Бриггса так отчетливо, как в зеркале. На какое-то мгновение, подумала она, она была похожа на сонную муху, жужжащую при свете камина в зимней комнате. Она до сих пор трепетала от одного воспоминания об этом. Как это было здорово – иметь поклонника, пусть даже на короткое время. Неудивительно, что людям нравятся поклонники. Казалось, они каким-то странным образом поддерживают в человеке жизнь.

Она оделась со всей тщательностью, хотя и знала, что мистер Бриггс ее больше не увидит, но ей доставляло удовольствие видеть, какой хорошенькой она может выглядеть, пока она в этом наряде. Она чуть было не воткнула малиновую камелию себе за ухо. Она подержала ее так с минуту, и она показалась ей почти греховно привлекательной и была в точности такого же цвета, как ее губы, но она снова вынула ее с улыбкой и вздохом и поставила в то место, где положено быть цветам, то есть в воду. Она не должна быть глупой, подумала она. Подумайте о бедных. Скоро она снова будет с ними, и как тогда будет выглядеть камелия у нее за ухом? Просто фантастика.

Но в одном она была твердо уверена. Первое, что она сделает, когда вернется домой, – это разберется с Фредериком. Если он не приедет в Сан-Сальваторе, это то, что она сделает, – самое первое, что она сделает. Давным-давно ей следовало бы это сделать, но, когда она пыталась, ей всегда мешало то, что она так ужасно любила его и так сильно боялась, что ее несчастному, мягкому сердцу будут нанесены новые раны. Но теперь, если бы он позволил себе ранить ее так сильно, как ему заблагорассудится, как только он сможет, она все равно бы с ним разобралась. Не то чтобы он когда-либо намеренно ранил ее. Она знала, что он никогда этого не хотел, она знала, что он часто и понятия не имел, что делал это. Для человека, который пишет книги, подумала Роуз, Фредерик, похоже, не отличался богатым воображением. В любом случае, сказала она себе, вставая из-за туалетного столика, так больше продолжаться не может. Она разберется с ним. Эта одинокая жизнь, это леденящее душу чувство – с нее хватит. Почему бы ей тоже не быть счастливой? С какой стати, – яркое выражение лица соответствовало ее бунтарскому настроению, – ее тоже нельзя любить и позволять ей любить?

Она посмотрела на маленькие часики. До ужина оставалось еще десять минут. Устав сидеть в своей спальне, она решила подняться на стену, там, где миссис Фишер, ведь в этот час уже никого не было, и посмотреть, как луна встает над морем.

С этим желанием она направилась к пустующему коридору, но по пути ее внимание привлек свет камина, проникавший через открытую дверь гостиной.

Как чудно это выглядело. Огонь преобразил комнату. Темная, неприглядная днем комната преобразилась точно так же, как преобразилась она сама под воздействием тепла… Нет, глупой она бы не стала. Она подумала о бедняках, которым помогала, ведь мысли о них всегда приводили ее в трезвое состояние духа.

<p>Глава 21</p>

Фредерик был не из тех, кто способен причинить кому-либо вред, если этого можно избежать. Он был совершенно сбит с толку. Его жена не только была здесь – именно здесь, в этом месте, – но и прижималась к нему так, как не прижималась уже много лет, и шептала слова любви, и приветствовала его. Если она встретила его, значит, ждала. Как ни странно, это было единственное, что волновало в сложившейся ситуации, – это, а также нежность ее щеки, прижатой к его щеке, и ее давно забытый сладкий запах.

Фредерик был потрясен. Но он был тем, кто не способен причинить кому-нибудь боль, если может этого избежать. О тоже обнял ее и, обняв, тоже поцеловал. Вскоре он целовал ее почти так же нежно, как она целовала его. И с каждым поцелуем он целовал ее все нежнее и как будто никогда не отрывался.