Сидя с тускнеющим взглядом и смотря на море, она ощущала необыкновенное желание прижать к груди что-то свое, родное. Роуз была стройной и сдержанной как в фигуре, так и в характере, но она испытывала странное чувство – как бы это описать? В Сан-Сальваторе было что-то такое, что заставляло ее чувствовать всей грудью. Ей хотелось прижать его к себе, утешить и защитить, успокаивая нежными поглаживаниями и шепотом любви милую головку, которая должна была лежать на ней. Фредерик, ребенок Фредерика, пришедший к ней, прижавшийся к ней, потому что они были несчастны, потому что им было больно… Тогда она стала бы нужна, если бы вновь было больно; тогда они позволили бы себя любить, будь они несчастны.

Ребенка же не стало, теперь он никогда не придет; но, возможно, Фредерик когда-нибудь вернется, когда он станет старым и усталым…

Таковы были размышления и эмоции миссис Эрбутнот в тот первый день, проведенный в Сан-Сальваторе в одиночестве. Она вернулась к чаю удрученной, какой не была уже много лет. Сан-Сальваторе отнял у нее тщательно создаваемое подобие счастья и ничего не дал взамен. Да, взамен он дал ей тоску, эту боль и тоску, это странное ощущение в груди; и это было хуже, чем ничего. И она, выучившаяся уравновешенности, никогда не раздражавшаяся дома, но всегда умевшая быть доброй, не смогла, даже в своем унынии, в тот полдень вынести того, что миссис Фишер заняла место хозяйки за чаем.

Можно было бы предположить, что такая мелочь не тронет ее, но она тронула. Неужели ее натура изменилась? Неужели она не только вернулась к давно подавляемой тоске по Фредерику, но и превратилась в человека, который хочет ссориться по мелочам? После чая, когда и миссис Фишер, и леди Кэролайн вновь исчезли – было совершенно очевидно, что она никому не нужна, – она была как никогда подавлена несоответствием между окружающим великолепием, теплой, бурлящей красотой и самодостаточной природой её пустого сердца.

Потом вернулась Лотти, к ужину, невероятно веснушчатая, излучающая солнечный свет, который как будто накапливался в ней весь день. Она болтала, смеялась, была бестактна, неумна, не сдержанна; и леди Кэролайн, такая тихая за чаем, оживилась, и миссис Фишер немного ушла в тень. Фишер укрылась, и Роуз начала понемногу оживать, потому что настроение Лотти было заразительным. Описывая прелести своего дня, дня, который для любого другого состоял бы только из очень долгой прогулки по горящей земле и бутербродов, как вдруг она сказала, поймав взгляд Роуз: «Письмо ушло?»

Роуз покраснела. Такая бестактность…

– Что за письмо? – заинтересованно спросила Кроха. Локти ее лежали на столе, а подбородок был подперт руками, так как, перейдя к орехам, ей оставалось только ждать в максимально удобной позе, пока миссис Фишер закончит их раскалывать.

– Приглашение своему мужу приехать сюда, – сказала Лотти.

Миссис Фишер подняла глаза. Еще один муж? Неужели им не будет конца? Она тоже не была вдовой, но ее муж, несомненно, был порядочным, уважаемым человеком, занимавшимся достойным, уважаемым делом. Она настолько не имела надежд в отношении мистера Уилкинса, что воздержалась от расспросов о его делах.

– Так? – продолжала Лотти, Роуз ничего не ответила.

– Нет, – ответила Роуз.

– Ну, тогда до завтра, – сказала Лотти.

Роуз снова захотелось отказаться от этой затеи. Лотти на ее месте так бы и поступила и, кроме того, изложила бы все свои доводы. Но она не могла вот так извернуться и пригласить всех и каждого. Как же так вышло, что столь наблюдательная Лотти не заметила, как ее сердце защемило и что ее молчание скрывало то, что Фредерик был ее больным местом.

– Кто ваш муж? – спросила миссис Фишер, аккуратно подкладывая очередной орешек между крекерами.

– Кем он может быть, – быстро ответила Роуз, которая была сразу же раздражена миссис Фишер, – кроме как мистером Эрбутнотом?

– Разумеется, но кто он такой, мистер Эрбутнот?

И Роуз, болезненно покрасневшая при этом, после небольшой паузы ответила: «Мой муж».

Естественно, миссис Фишер была в ярости. Она не могла поверить, что эта особа с приличными волосами и мягким голосом может дерзить.

<p>Глава 14</p>

В первую же неделю начала увядать вистария, а цветы иудиного дерева и персиковых деревьев опали и усеяли землю розовым ковром. Затем исчезли все фрезии, ирисы поредели. А потом, пока первые цветы самоустранялись, расцвели двойные розы банксии, и большие летние розы вдруг заиграли на стенах и шпалерах. Среди них была и Желтая Фортуна – очень красивая роза. В это время тамариск и дафны предстают в самом лучшем виде, а лилии – в самом высоком. К концу недели фиговые деревья дали тень, среди оливок распустился цветок сливы, скромные вейгелы предстали в своих свежих розовых одеждах, а на скалах распустились массы толстолистных цветов в форме звезды, некоторые ярко-фиолетовые, а некоторые прозрачные, бледно-лимонные.