Как бы ей хотелось, чтобы и она стала способна написать мужу «скорее». Брак Уилкинсов, каким бы противным Роуз ни казался Меллерш, был куда здоровее, чем ее собственный. Ведь Лотти могла отправить весточку и получить на нее ответ. Она же написать Фредерику не могла, так как знала, что он не ответит. Или же ответит, но так небрежно, на скорую руку, самим своим почерком показывая, как ему это скучно. Зато с формальной и обязательной благодарностью. Лучше уж не получить никакого ответа, чем такой, ведь и почерк, и имя на конверте ранят сердце. Она вспоминала письма их первых дней любви, когда он открыто признавался в том, что тоскует, переживает разлуку. И теперь получить конверт, так похожий на прошлые, чтобы открыть его и прочесть:

«Дорогая Роуз, благодарю тебя за письмо. Рад, что ты хорошо проводишь время. Скажи, если понадобятся деньги. Здесь все как и всегда.

Твой Фредерик».

Нет, это было бы убийственно.

– Не думаю, что я сейчас пойду с тобой в деревню, – посмотрев на Лотти туманным взглядом, сказала Роуз. – Останусь здесь и подумаю.

– Хорошо, – сказала Лотти и рванула вниз по тропинке. – Но слишком долго не думай, – бросила она, убегая. – Напиши и пригласи его.

– Пригласить кого? – спросила обескураженная Роуз.

– Мужа.

<p>Глава 12</p>

Они впервые собрались все вместе за ужином, на который явилась Кроха.

Она появилась ровно по часам, нарядившаяся в одно из свох роскошных платьев, которые многие назвали бы ошеломляющим. Оно и было таким. Как минимум оно ошеломило миссис Уилкинс, которая от него взгляда не могла отвести. Платье было желтовато-розоватым, цвета раковины, и шло Крохе так, словно она в нем родилась.

– Какое изумительное! – воскликнула миссис Уилкинс.

– Что? Эта тряпка? – уточнила Кроха, глянув сверху вниз на одеяние, как будто не помнила, в чем она пришла. – Ему сто лет в обед, – сказала она и приступила к еде.

– В нем, должно быть, прохладно, – сурово произнесла миссис Фишер, поскольку платье было чересчур откровенным – открытые руки от плеча до кончиков пальцев, да и там, где платье было, казалось, что Кроха все равно просвечивает сквозь него.

– Мне? – спросила Кроха, оторвавшись от супа. – О, нет.

– Лишь бы не простудились, – сказала миссис Эрбутнот, показывая, как она хотела бы сохранить такую красоту. – После захода солнца здесь довольно прохладно.

– Мне тепло, – парировала Кроха, занятая своим супом.

– Кажется, что у вас под ним ничего нет, – сказала миссис Фишер.

– Так и есть. Или почти ничего, – сказала Кроха, расправляясь с последней ложкой.

– Как странно, – сказала миссис Фишер. – И очень неприлично.

Тут Кроха бросила на нее пристальный взгляд.

Миссис Фишер шла на ужин с доброжелательным отношением к леди Кэролайн. Во всяком случае, та к ней не вламывалась, не сидела за ее столом и не трогала ее руку. Миссис Фишер решила, что Кроха умеет себя вести. Увы, и она показала себя не с лучшей стороны, раз допустила возможность иметь такой внешний вид, сидя за столом? Это не только непристойно, но и просто глупо. Ведь можно что-то подхватить, а потом всех заразить. Миссис Фишер точно была против чьей-либо простуды. Одни заболевают из-за своего неблагоразумия, а она болеет ни за что.

«Курица, – подумала миссис Фишер, глядя на леди Кэролайн. – В голове ничего, кроме самолюбия».

– Здесь нет мужчин, – сказала миссис Уилкинс, – почему это неприлично? Вы замечали, – обратилась она к миссис Фишер, которая делала вид, что оглохла, – что быть неприличной в отсутствие мужчин довольно затруднительно?

Миссис Фишер промолчала и даже глазом на нее не посмотрела, зато снова взглянула на Кроху, которая скривила рот в усмешке, как многие бы подумали, но это была одна из самых естественных улыбок.

У нее очень живое лицо, подумала Кроха, с интересом глядя на миссис Уилкинс. На нем, будто бы в ржаном поле, играли тень и свет. Кроха заметила, что она, и та, темненькая, переоделись, надев шелковые рубашки. Да уж, одеть их подобающе будет непросто. Без всяких сомнений, в них они выглядели ужасно. Как одета миссис Фишер, говорить не нужно. Она одевалась всегда в одно и то же, и недоставало, быть может, ей лишь роскошной мантии с мехом горностая… Но эти-то были свежи и симпатичны. У них явно были интересные лица. Интересно, как могла измениться их жизнь, если бы они не прятали себя, а, напротив, украшали. Кроха почувствовала усталость от собственных мыслей, которые, пока она отстраненно хрустела тостом, поплелись в другую сторону. И какой в этом смысл? Только нарядишься, как сразу же набежит толпа, и кто-нибудь норовит тебя украсть и заточить.

– У меня был настоящий чудесный день, – завела миссис Уилкинс восторженно.

Кроха смотрела куда-то вниз. «Вот, – думала она, – сейчас начнется».

«Кому вообще есть дело до того, как прошел ее день», – думала миссис Фишер и тоже посмотрела куда-то вниз.