Читаем Чайльд Гарольд полностью

Чайльд Гарольд

Прощай, прекрасный Рейн! Здесь, восхищенный,Надолго бы остаться путник мог:С возлюбленной забылся бы влюбленный,Забылся бы и тот, кто одинок;И, с коршуном в душе кто вечно бродит,Ищи покоя здесь, где небосклонНи веселит, ни грусти не наводит,Ни светел, ни угрюм, – где все походитНа осень зрелую в чреде других времен.

LX.

Прощай же! Нет! прощания с тобоюНе может быть: душа моя полнаТвоею живописною красою,И, если нам разлука суждена, —Даря прощальный взгляд, в немом порыве,Я шлю тебе признательный привет.Найдется край богаче и красивей;Но где найти в едином стройном дивеИ этот мягкий блеск и славу прежних лет.

LXI.

Простор полей, зовущих к жатве щедрой,Белеющие купы городов,Нагорных бездн чернеющие недра,Уступы стен в прогалинах лесов,Утесы, пред которыми твореньяИскусных рук так жалки и смешны,И мирное довольство населеньяВ избыток плодоносного цветеньяОгнем соседних смут не тронутой страны!

LXII.

Прошло. Нависли Альпы надо мною,Природы вековечные дворцы;Одетые жемчужной пеленою,Стремятся в высь алмазные зубцы:Там, в царстве льда, рождаются лавины,Как в молнии преображенный снег, —И чванятся земные исполины,Что к небесам так близки их вершиныИ так далек от них ничтожный человек.

LXIII.

Но, прежде чем последовать призывуПрекрасных гор, нельзя не посетитьМорат, патриотическую ниву,Где нет боязни павших оскорбитьИ покраснеть за тех, что победили:Здесь памятник себе, в пример векам,Бургунды из костей своих сложили —И души бесприютные бродилиВдоль Стикса, жалуясь безмолвным берегам.[156]

LXIV.

Как с Каннами своей резней кровавойСравнялось Ватерло, так и МоратСияет Марафона чистой славой;[157]Сыны родной земли, за брата брат,Здесь честную победу одержали;Свободные борцы, своих мечейВластителям они не продавалиИ сдавшихся врагов не заставлялиОплакивать позор драконовских бичей.

LXV.

Вот у скалы, печально-одинокой,Колонна одинокая стоит, —Седой обломок древности глубокой, —И, мнится, в изумлении глядитНа мир, как человек окаменевший,Живой свидетель ужасов былых;И странен вид колонны уцелевшей,Когда исчез Авентикум, гремевшийКрасой своей среди созданий рук людских.[158]

LXVI.

Там – это имя будь благословенно, —Дочь, Юлия, жизнь отдала богам:В ней сердце скорбью об отце священнойРазбито было. Строго неизменноСуд правый был глухим к ее мольбам,Напрасно пред судом она молилаЗа жизнь того, кто жизнью был ей сам:В их общей урне скромная могилаЕдиный дух, единый прах укрыла.[159]