Читаем Чагинск полностью

— Меня, если честно, настораживает участившаяся повторяемость, — сказал Хазин. — Это не есть хорошо.

Два пожарных.

— Пожалуй…

— Все дело в том, что с утра я думал о клещах и библиотеках. Знаешь, я проснулся в своем номере, и вдруг такое солнце…

Хазин замолчал и вернулся к брошюре.

— Вопли местных краеведов нередко забавны, — сказал он через минуту. — Вопли-с, вопли-с, та-та-та, жизни нету ни черта…

Снова захотелось кофе. В библиотеке имелся кофейный набор, однако кофе здесь был растворимый, цвета торфа, один раз я рискнул.

— Жизни нет, — повторил Хазин. — И денег нет. Как думаешь, станцию «Мир» действительно затопили?

— Искал бы по делу, — посоветовал я. — Краеведение на третьей полке.

— При чем здесь краеведение? Я же говорю — вопли-с. Исключительно местные кудеяры, Витя. Мы же оба отлично понимаем, что…

Хазин замолчал, начал прислушиваться.

Печатная машинка.

Я представил почему-то Скотта Фицджеральда. Одинокого, позабытого, больного. Сочиняющего в Пасадене книгу про историю Пасадены.

Хазин вздохнул, стал похлопывать брошюрой по колену.

— Когда я учился по глупости в «кульке», у нас этнографию преподавал профессор Пименов, мерзкий такой вурдалачек. Так вот, он рассказывал…

Хазин опять замолчал и прислушался.

— Этнография — продажная девка империализма, — сказал я на всякий случай.

— Подержи-ка, — Хазин сунул мне брошюру. — Я сейчас…

Хазин несколько секунд страстно пинал батарею.

Пишущая машинка стихла.

— Это Глашка стучит, — Хазин удовлетворенно кивнул. — Сочиняет роман. Я ей сказал, что современной прозе нужна молодая кровь.

Повторение.

Возможно, Хазин прав.

Из брошюры выпал трогательный кленовый лист, я не удержался и поднял его с пола. Гербарий.

— Так вот, профессор Пименов рассказывал иную историю, несколько отличную от нашей. — Хазин отобрал брошюру, свернул в подзорную трубу и посмотрел в окно. — Как-то раз адмирал Чичагин, значит, шагал по улице…

Хазин навел на меня трубу.

— Это в Гатчине было… или… в Ораниенбауме…

Он дотянулся до энциклопедии, до буквы «И», снял том и определился, что Изборск.

— Так вот, — продолжил Хазин. — Шагал он по улице Изборска, а навстречу ему некий бык. Крупный такой бычара, пегой масти, раз — и встал поперек дороги. Тогда адмирал схватил быка за… За повсеместную нашесть, одним словом. И…

Хазин с выразительным чавканьем сжал кулак.

— И вырвал с корнем.

— Бродячий сюжет, — заметил я. — Про тавромахию слышал? Там тоже с быками баловались. Кто рог вырвет, кто… струю. Такое бывывало.

— Опять все украдено до нас? — покривился Хазин.

— Еще древними греками.

— Жаль.

Хазин не удержался, бросил брошюру, поднял камеру, сделал несколько снимков из окна. Автомобильный мост, «Культтовары», велосипедист.

— Клещи наступают, — сказал Хазин. — Ареал распространения неуклонно сдвигается к западу. Выхода нет.

Первое после знакомства время я сильно подозревал понты — камера у Хазина была наглядно недешевая: тяжелая зеркалка, круглый горб пентапризмы, дополнительный блок питания, толстый объектив с красным ободком, бленда; все уважали сначала камеру и только после замечали за ней самого Хазина. Камера стрекотала с пулеметной скоростью, и окружающие немедленно смотрели на нее, ну и на Хазина немного. Пользовался аппаратом Хазин слишком часто, фиксировал улицы, пейзажи, лица и некоторые непонятные для посторонних предметы, пространства и сцены: ржавую монетницу, выгоревший на солнце дорожный знак, свадьбу жуков-пожарников, улицу, вывески, стенд «ГИБДД предупреждает», «Мотоблок и дрель». Каждую вторую паузу в жизни Хазин заполнял фотодеятельностью. В книги эти фотографии не попадали, но Хазин твердо намеревался составить из них летопись собственной жизни.

— Нужна зима, — сказал Хазин. — Три зимы хорошего мороза — и клещи вымерзнут от голода в своих берлогах.

Он забросил брошюру на стеллаж и достал следующую из толстой стопки под подоконником.

— «Миф и народная культура Северо-Запада: опыты анализа», — прочитал Хазин. — Опыты, то, что надо… Да брось ты эту энциклопедию, ничего там нет, кури лучше подшивки, там смешнее.

Я отложил энциклопедию и взял подшивки. «Чагинский вестник» с девяноста пятого, «Советский путь» с пятьдесят девятого, до этого «Сталинский сплав» с тридцать четвертого, до этого газеты в Чагинске не издавались.

До тридцать четвертого был железнодорожный разъезд, станция, водокачка и грузовой двор с пакгаузом, производство льна, лесоматериалов, дегтя, смолы. Поселок, около трех тысяч человек. В тридцать четвертом поставили военные склады и снарядный завод, открыли газету, рынок, клуб и кинотеатр, завели механические мастерские. Под железнодорожным мостом поймали трехпудового сома, в клубе основали народную самодеятельность. Которая, если верить районке, впоследствии неоднократно побеждала на областных смотрах.

— Почему, кстати, «сплав»? Литейное производство? Шкворень-муфта-колосник…

Хазин сбился, вспоминая литейный ассортимент. Я предполагал, что Хазин скажет «заслонка», но Хазин не признавал банальностей.

— Цапфы, — сказал Хазин.

— Возможно, — согласился я. — Но тут не было литейки, здесь была сплавная. Организовал некий…