Читаем Чагинск полностью

Или радон. Радон вызывает дистонию.

— Ты хочешь сказать, что надо было купить чучело? — спросил я.

Я посмотрел в окно. Велосипед с растянутой цепью переместился к колодцу. Давно подозревал, что велосипеды не так просты, ведут скрытую жизнь, возможно, готовят восстание.

— Может, если недорого…

Я обернулся. Роман макал в сахарницу кусок черного хлеба, сухари он успел съесть.

— С волком как повезет, — сказала Снаткина.

Она незаметно появилась в кухне с литровой банкой в руках. Моченная в чае брусника.

— Волков тут у нас полно, — сказала Снаткина. — За Ингирем целыми стаями ходят, брусники не набрать.

Снаткина вылила полбанки брусники в глиняную миску, насыпала толокна и добавила столовую ложку меда.

Внезапно я тоже захотел брусники с толокном, моя бабушка тоже всегда так ела. Вкус толокна с брусникой ни с чем не спутать. Правда, я больше любил с сахаром, а не с медом, с сахаром брусника хрустела лучше.

— Один мужик из Нельши волчиху завел. — Снаткина перемешивала бруснику с толокном. — Щенком еще. Охотники нору разорили, а волчонка пропустили, а мужик нашел. Домой принес, посадил в старую бочку, так и стала жить. Кормилась как обычная собака, охраняла двор, на луну не выла и в лес не убегала. Выросла здоровущая, но добрая, детей любила…

Я сразу стал ждать от волчихи причитающейся подлости: что она зарежет любимую корову жены мужика, или испугает до заикания его внучку, или сожрет кур и кроликов, или загуляет с волком, но волчица вела себя более чем достойно, не поддавалась на провокации.

— Однажды мальчишка в бочаг упал, а волчица его вытащила, — сказала Снаткина. — И разрешала себя выщипывать на носки, у волков самая теплая шерсть…

Одним словом, волчица прожила долгую счастливую жизнь, умерла в своей бочке, и ее похоронили в клумбе под окнами. Но и после этого она приносила пользу — когда в Чагинске случилось нашествие одичавших собак, они к дому волчицы не приблизились, а в других домах попортили много. А мужик, тот, что принес ее из леса, никогда ничем не болел.

— Волки, они чуют, — сказала Снаткина. — Ты правильно волка не взял, волков нельзя в дом приводить, ты разве не помнишь?

И принялась есть толокно.

— Но этот же мужик привел, — возразил я. — И все нормально.

— Я тебе про волчицу говорю, а ты все про волка.

Понятно. Волку — нет, волчице — здрасьте. Всегда подозревал что-то подобное.

— Этот Сарычев его тебе нарочно подсунуть хотел, чтобы волк у тебя за спиной стоял, — сказала Снаткина. — Этот Сарычев жучила…

Моя бабушка полагала, что вкуснее толокна нет ничего. И полезнее. Толокно с брусникой и медом. И рыбный пирог. И печенье на яблочном соке.

— Этот Сарычев мужик непростой, шутки любит. Вот ты бы взял этого волка, поставил бы дома, а потом бы и началось…

Снаткина стала рассказывать, что бы началось, если бы мы взяли волка, ничего хорошего.

— Про чучела его много говорят, нехорошее всякое, он эти чучела часто людям дарил. Многие сначала брали, а потом отступились, поняли потому что. Как кто это чучело привозил, так и начиналось! Люди-то быстро поняли и чучела перестали брать…

Тогда он стал их в музеи сдавать. И все то же самое и получалось — то потолок протечет, то молния ударит, а то все болеть начинают. Сначала вроде покашливают, потом все сильнее и сильнее, а потом раз — и крови полкружки, туберкулез в открытой форме.

Адский чучельник Сарычев распростер над Чагинском свои зловещие лапы. Снаткина всегда такая. Когда мы с бабушкой встречали ее на улице, Снаткина обязательно останавливалась — даже если держала путь в противоположную сторону, разворачивалась с велосипедом и шагала с нами. И рассказывала. Про Аллу, у которой умер муж, а она рехнулась и пять лет каждый день к нему на кладбище бегала, лежала на могиле, а потом как отрезало — и вовсе ходить перестала, так что могила заросла и просела. Про Ваню-чуваша, который работал на элеваторе и был силачом, мог по два мешка на плечах таскать и сгибать пальцами пятаки, а потом надорвался до грыжи, слег и быстро умер от пролежней, потому что жена его сбежала. Про Михаила, он поехал на грузовике в Обелево забирать сушеные грибы, но исчез, только грузовик нашли.

Меня Снаткина в детстве необычайно раздражала, в десять лет я считал Снаткину абсолютно сумасшедшей противной теткой, сплетницей; когда она настигала нас возле рынка, подкарауливала в парке или выскакивала возле десятого магазина, я старался отстать. Бабушка со Снаткиной шагали медленно, разговаривали, а я брел поодаль, потому что Снаткина говорила всегда громко и отчетливо. Про Алексея Ионина, он поступил в военное училище, но литовцы отбили ему все почки.

Снаткина меня бесила, а бабушка, напротив, всегда относилась к ней крайне приветливо, чем удивляла, поскольку бабушка идиотов и скотов не переносила категорически. Я спрашивал ее, почему она терпит Снаткину, бабушка не отвечала. Теперь я, пожалуй, стал бабушку понимать. Снаткина была постоянна. А в мире должно оставаться нечто постоянное, точка опоры.