И приготовлены спиннинг и блесны, пачка кассет с фотопленкой, чтобы хватило на месяц, маленькую газовую плитку нашли, с палаткой договорились, и кончилось вдруг. Утром все еще было и было в обед, а вечером ничего. И не изменить.

— Я видел ее глаза, — сказал Роман. — Как у умирающей собаки.

Я осторожно поглядел на Романа. Он говорил всерьез. Такие пошлые вещи можно произносить только всерьез.

Человек — как чага. Нарастает.

Глава 11. Прощальный груминг

Дом Снаткиной на углу улицы Сорока лет Октября и улицы Кирова оставался крепок, не просел и не покосился, но цветом стал похож на жирафа — краска на стенах неравномерно выгорела, и сквозь красноватый сурик пробивались желтые пятна. Три широких окна на фасаде украшали причудливые, с многоэтажными волнами и завитушками синие наличники, окна на боковых стенах выглядели проще — углы и ромбы на наличниках, а сами оконные проемы узкие и невысокие, словно в дом перенесли окна из тесных довоенных изб — скорее всего, так оно и было.

Дом, как и большинство домов Чагинска, был крыт шифером, но сама крыша заметно отличалась от таких же серых соседских — имелось невиданное для архитектуры Центральной России слуховое оконце, от которого к коньку вела ажурная кованая лесенка; две высокие трубы венчали затейливые оцинкованные терема, дождевые желоба и водостоки украшала металлическая бахрома, а еще на коньке примостился флюгер в виде летящего лебедя. На противоположной части крыши поднималась в небо антенна, сваренная из двух вил и похожая на оленьи рога, и над этой антенной возвышалась пружинная игла громоотвода: полагаю, адмиралу Чичагину решительно понравился бы такой дом.

Дом окружал модный прозрачный забор, составленный из ажурных штакетин, под забором росли незнакомые белые цветы, эти же цветы росли под окном моей комнаты. Окно выходило на Кирова, улицу, отсыпанную песком и щебнем; машины по ней ездили редко, окно я с вечера не закрыл, в комнату нанесло лепестков, красиво. И тихо. В гостинице такой тишины не было, там все время кто-то ходил по коридору.

Роман разбудил меня в шесть и сказал, что пора, в семь от почты отправляется автобус с поисковиками, надо успеть умыться и попить чаю, позавтракать не получится: плиткой можно пользоваться только во второй половине дня — не потому что Снаткина запрещает, а потому что электричества нет. Роман добавил, что утром местные варят свиньям, а Снаткина, по его словам, грешит на самогонщиц, здесь каждая баба брагу ставит, а гонят по утрам, когда электричество дешевое. После начала строительства мэр Механошин объявил бой самогоноварению, и улицы, на которых ощутимее прочих прозябло это зло, в первой половине дня отключались от электросети. Так что Роман принес термос и черные пряники. Я ненавижу теплый чай, но другого не было, а пряники оказались неплохими, заварными, вязкими, сладкими в меру; и еще Роман притащил пучок мелкой петрушки.

Роман жил в соседней комнате, сама Снаткина обитала в глубине дома — то ли в зале, то ли в сумеречной спальне, то ли в одной из отгородок, по размерам напоминающих шкаф; Роман так и не смог определить, где именно.

Я съел три пряника, выпил две крышки пахнущего железом сладкого чая, собрался и подумал про книгу, я должен писать книгу…

В голове, несмотря на утро, оставался липкий булыжник, с таким булыжником никакие книги писать нельзя, лучше в лес. Верно, в лес, проветриться.

Я закрыл дверь моей комнаты на крючок, сделанный из гвоздя, и направился к выходу.

Внутри дом Снаткиной отличался обстоятельностью: трехметровые дощатые потолки, лежащие на широких лиственничных балках, стены из круглых бревен, блестящих и золотистых, словно отполированных; он ничуть не напоминал дом моей бабушки, тот был прост и самоделен, даже в детстве я легко доставал пальцами до потолка, а стены были оклеены толстыми синими обоями, скрывавшими фанеру, которая, в свою очередь, скрывала сбитые скобами отработанные шпалы. Снаружи, чтобы не было видно, бабушка обила дом вагонкой и покрасила в желтый цвет. Бабушка любила желтый: все цветы у нее были желтыми, и забор желтый, и баки для воды выкрашены в желтый.

Я осторожно заглянул в зал.

Солнце светило сбоку, в комнате плясала встревоженная пыль, словно Снаткина недавно прошла здесь, оставив после себя серебристое кружение. Я не решился зайти, странно было бы зайти и увидеть Снаткину. Вопрос с ее присутствием оставался непроясненным, Роман до сих пор не мог понять, когда Снаткина находится в доме, а когда нет, но твердо уяснил, что она обычно появляется неожиданно, вроде с утра ушла в магазин — и вдруг тут.

Я вышел на веранду.