Читаем Чагинск полностью

— Думаю, такой праздник — то, что надо, — сказал Алексей Степанович. — Особенно в День города. Нашим людям не хватает праздников, наша задача — это исправить. И бизнес готов поддержать начинания. Думаю, вместе у нас получится.

Алексей Степанович передал плакат Механошину.

— Давайте сделаем так, — Светлов почесал лоб. — Давайте через пару-тройку дней проведем что-то вроде игровой репетиции.

— Я это и предлагал! — взял себя в руки Механошин. — Репетицию!

— Я договорился с врио губернатора, думаю, он сможет к нам на денек вырваться.

Механошин перетек в бледный.

— Вы покажете, что подготовили, а мы вместе подумаем — и на День города реализуем все еще лучше! Я, например, люблю кантри. И уху.

Светлов улыбнулся.

— Отличная идея! — поддакнул Крыков. — У меня есть несколько интересных идей, их можно обкатать…

Механошин каменел.

В дверь постучали, и в кабинет заглянула секретарша:

— Александр Федорович, там эти приехали…

— Потом! — ответил мэр.

— Они ругаются!

— Потом! — рявкнул Механошин.

Секретарша исчезла.

— Александр Федорович, если вам нужно… — Светлов кивнул на дверь. — Мы вас дождемся.

Механошин с отчаянием посмотрел почему-то на меня.

— Не спешим, — подтвердил я.

Механошин вручил плакат Крыкову и выбежал из кабинета. Крыков расправил свиток, изучая ерша. Хазин сидел, не зная, что делать. Да и я не знал. Мы должны были обсуждать нашу книгу, но, похоже, всем было не до нее.

— Сочувствую бедному Механошину, — сказал Алексей Степанович. — Трудное у него будет лето…

— У всех трудное, — сказал Крыков.

— Вы полагаете? — прищурился Алексей Степанович.

Крыков поправился:

— Нет, конечно, работы много…

— Обязательно приму участие в перетягивании каната через реку, — пообещал Алексей Степанович. — Это наверняка очень весело…

— И всегда кто-то тонет, — брякнул Хазин.

Алексей Степанович опять рассмеялся, он явно находился в прекрасном настроении, глютамат натрия порой творит чудеса.

— Я думаю, что у Чагинска большое будущее, — сказал Алексей Степанович. — Слушайте, Виктор, а это не вы написали «Пчелиный хлеб»?

Я поперхнулся: нет, здесь надо обязательно поставить кулер, в горле сохнет.

— Хорошая вещь. Легкая.

Я, если честно, не ожидал. Нет, раньше я мечтал встретить в автобусе девушку с моей книгой, хотел, чтобы меня узнали в аптеке, видел такое в кино — писатель-неудачник бухает в пельменной, а неудачница-пельменщица ему говорит: «Ваша книга произвела на меня моральное впечатление на втором курсе», — и вот любовь и новая надежда. Или. Фантаст третьей руки работает журналистом в журнале Winill и берет интервью у крупнейшего в России собирателя кассетных дек. Коллекционер, видный региональный чиновник, узнает в интервьюере писателя, и они весь вечер обсуждают блеск и нищету современной прозы. Я слегка испугался, что сейчас и Алексей Степанович не избежит, но он оказался умнее.

— Часы, — сказал Алексей Степанович. — Часы стоят…

Часы действительно остановились — я вдруг понял, что кабинет был заполнен их хромоногим тиканьем, а теперь тихо.

Алексей Степанович приблизился к часам, прислушался, словно пытаясь почувствовать, что у них там внутри.

— С часами надо уметь…

Он крепко постучал по корпусу, внутри часов звякнули пружины, но часы не ожили.

— Посмотрим-посмотрим… — сказал Алексей Степанович. — Ну-ка…

Светлов сдернул пленку, приблизился вплотную к часам и неожиданно обнял их посередине корпуса, как костоправы обнимают людей с защемлением позвоночника. Хазин украдкой выставил из кофра фотоаппарат, я погрозил кулаком.

Часы были выше человеческого роста, черного дуба и наверняка тяжелые, но Алексей Степанович, несмотря на стройность, вполне оторвал их от пола.

В кабинет ворвался испуганный и запыхавшийся Механошин, застыл. Алексей Степанович сжал часы сильнее. Затрещало дерево, загудела медь внутри, запело хрустальное стекло на циферблате. Но шестеренки не сдвинулись. Алексей Степанович несколько секунд продержал часы, затем опустил их на пол.

— Не получилось, — сказал он. — Немецкие?

— Немецкие, — услужливо подтвердил Крыков.

— Немецкие, — сказал Механошин. — Жарко, вот они и… не идут… Что-то зацепляется…

— Поправим. Все обязательно поправим. Знаете, я могу прислать мастера…

— Мы сами, — отказался Механошин. — У нас есть свой мастер, я ему… вызову…

— Ну, как знаете… Кстати, — Алексей Степанович обнял мэра за плечо. — Мы тут подумали…

Хазин боролся с желанием достать фотоаппарат. А я вдруг подумал, что сейчас Светлов поднимет вот так же Механошина, потрясет до хруста, пока тот не затикает.

— Мы с ребятами посовещались и решили, что надо увековечить память адмирала Чичагина.

— Так памятник вроде… — растерялся Механошин. — Хотим поставить… в смете…

— Памятник — это само собой. Но представьте, как будет хорошо, если к памятнику адмиралу Чичагину будет вести улица адмирала Чичагина? По-моему, здорово!

— Но там улица Любимова, — негромко возразил Механошин.

— Кто такой Любимов? — строго поинтересовался Алексей Степанович.

— Адмирал Чичагин — сподвижник Екатерины Великой и основатель русской оптики, — сказал я.

— Не помню… Думаю… Думаю, возможно…