Читаем Быт войны полностью

От Невы (устье реки Тосно — Колпино — Пушкин) — полоса 55-й армии. От Пушкина (Пулково — Урицк — Залив) — полоса 42-й армии. Дивизию не раз перебрасывают из одной армии в другую.

За Пулковым, чуть влево, наш клин в позиции немцев — место деревни Коколево. После зимних боев вытаивают трупы. Слетается воронье. Зовут "Коколевская посадочная площадка". Трупы с нейтралки вытаскивают "кошками" якорями на веревках.

На участке за Пулково наши солдаты сумели спустить талые воды в окопы противника.

Хоронили убитых в заднем склоне горы.

В теперешнем парке Победы, за станцией метро, был небольшой кирпичный заводик. В его печах жгли в блокаду трупы.

Мы на отдыхе. Одна из моих линий идет с Мясокомбината на Пулково. Остальные местные.

Вася Горохов. Телефонист. Раньше — обмотчик с Электросилы. Старше нас. Спокойный. Сидим с ним на Пулковской горе, землянка слева у середины прямого подъема на гору. Виден его родной район, дом. За блокаду он похоронил нескольких членов семьи. Он поранил руку. Врач спросил: "Вы не самострел?" Он пнул врача и ушел без перевязки.

Уже в 1951 году я его встретил на Электросиле. Усатый мушкетер, руки в масле. В обед играли с ним в домино. Ну, как, — говорю, — жизнь? Ничего, говорит, — да знаешь, тут на Сталинскую премию выдвигали за Днепрогэс. Надо было рабочего включить. Вписали меня, мол, дважды днепровские генераторы монтировал. Да в цеху о квартальных премиях приказ повесили, глупый. Я его сорвал. Так меня оттуда и вычеркнули.

Исаак Беркович. О нем в письме от 26.04.42. Сейчас он научный сотрудник Радиевого института Академии наук. А в войну ушел от нас в училище, был офицером, воевал до конца.

Были у нас и плохие люди. Вот примеры.

Паничев. Возил по точкам еду. Когда на Понтонной пошли в баню — все скелеты, а он — гладкий. Кидали в него шайки.

Припечко. Инженер-геолог. Молчит, не контактен. Все валится из рук. Шея расчесана от грязи и вшей, забинтована. Только в 1969 г., когда он пришел посоветоваться об "изобретении", я понял, что это просто клинический душевнобольной.

Балашко. Старый. На носу всегда капля. Пил соленую воду и один из всего взвода опухал. После войны работал тюремным надзирателем.

Хорошим — волевым и умным был новый начарт Березуцкий.

Когда стояли на отдыхе на Московском проспекте, был все же НП (наблюдательный пункт) на Авторемонтном заводе. Там была библиотека. Я прочел там всего "Жан-Кристофа", а в часть принес Грина. Ночью, соединив массу линий, читал в телефон "Алые паруса". Слушали, затаив дыхание.

Не знал я тогда, что 26 июня под Мясным Бором в окружении погиб мой брат Люся (Леонид). Позже полагал, что на вид бессмысленная Старопановская операция была для отвлечения вражеских сил от гибнущих под Мясным Бором. Но нет — это было для отвлечения их сил от готовящейся Синявинской операции.

Вдруг тянем линию от района Дворца Советов за Варшавскую дорогу, на Дачное и далее — по Балтийской ветке.

Временное КП начарта в насыпи. Где теперь станция Ульянка, чуть вперед. Слева от нее — траншея к передовой. Потом — поперечный овраг. В нем пехота. На нашей стороне оврага артиллерийский НП. За оврагом — поле, за ним деревня Старо-Паново, там немцы.

20 июля 1942 г. Бой за Старо-Паново. Наладили линию на НП. В исходной землянке начарта (землянок две) тесно. Лежу на полу, под столом с телефоном и с рацией танкистов.

Только час, как на линии уже погиб один из связистов. Линию я восстановил. Сейчас на ней двое из моего отделения. Рядом с ними порвал гусеницу на своей мине наш танк. Он на виду у противника. По нему стреляют, а танкисты под обстрелом чинятся. Связисты-новички, не перешли вдоль провода. Прямо к ним в окоп угодил снаряд. (А танкисты — починились.) Нет связи. Прибегаю. Оба убиты. Снимаю сапоги, ставлю в головах. Линию починил.

Задумался: что я помню об убитых? Первый — бывший писарь снабжения, в голодную зиму писал себе лишний паек. Получил за это срок с отправкой на передовую, попал к нам. Трусил. Помню — идем с ним и Колькой Тихоновым проложить провод вдоль немецких окопов (для пробного подслушивания). Писарь волочится сзади, метрах в 50. Вышли на нейтралку. Колька ему: "Поди сюда". И в морду. Покатали мы его валенками по снегу, приговаривая: "Не трусь". А он: "Не бросайте меня". Дороги не знает. Сделали мы линию, идем обратно. Он просит: "Не говорите". А Колька: "Да ты, парень ничего…"

Второй убитый — Потехин. Из рабочих воензавода, переживших зиму. Призван недавно. Улыбчивый. Жена приходила. Это — его первый бой. (В эти же дни погиб под Пулковым лейтенант Адрего и еще один наш телефонист.)

Возвращаюсь. "Ребята убиты. Кто пойдет на линию?" Обвожу глазами землянку. Молча встает Саша Мурашевский. Высокий, сутулый еврей. Очень смелый, любящий действовать один. После войны Саша кончил академию связи. Был майор — военпред в институте ИРПА. Заслуженный. Работал по радиопосадке самолетов. Я был на его 70-летии.

А бой идет. Рядом радист танкистов. Слышны их переговоры, дыхание. В памяти остались страшные слова:

— Тут двое сдаются.

— Некогда, дави.

И я слышу, как дышит водитель танка, убивая людей.