Читаем Былое — это сон полностью

Если б я жил во времена Мопассана, у меня вряд ли было бы больше полусотни детей, то есть пятая часть того, что можно ждать от так называемого нормального мужчины, причем в это число вошли бы вообще все дети, которые могли бы от меня родиться при всех обстоятельствах. С точки зрения Мопассана можно сказать, что я эротичен всего на десять процентов.

Объясняется это просто: когда-то — во времена ранней юности — я пытался иметь связи с женщинами, которые мне были безразличны и с которыми мне не о чем было разговаривать. Как правило, из этого ничего не получалось. Я никуда не годился.

Много лет спустя я понял, в чем дело, и мне стало даже приятно. Надеюсь, ради твоего же блага, что ты похож на меня в этом отношении. А это значит, что ты гораздо эротичнее, чем мужчины по Мопассану. Думаю, ты понимаешь, что мои приключения — назовем их так — не имели ничего общего с грубой чувственностью и что два серьезных увлечения, дюжина занимавших меня и тридцать пять случайных связей — это не слишком много для мужчины, которому уже за пятьдесят. Не забывай также, что в течение двадцати лет я весьма котировался на брачной бирже как выгодный жених, мамаши выставляли передо мной своих дочек, точно рабынь на невольничьем рынке. Но я не американец, и у меня были свои понятия о любви. С любовью нельзя шутить, ею не торгуют на рынке. В последние годы я стал мизантропом. Это случилось после того, как я увидел, во что превратилась супружеская жизнь моих друзей, и понял, чего избежал, не женившись ни на одной из тех женщин, на которых хотел жениться. Самый страшный пример — это Агнес.

Я постараюсь как можно понятнее рассказать о тех двух нитях, которые тогда, в Осло, я держал в руке. Кто-то сказал: кто неясно мыслит, тот неясно говорит. Это не всегда так, есть вещи, которые трудно объяснить словами. Но я попытаюсь…

Меня занимала моя собственная проблема, хотя я никак не мог осознать до конца ее суть. Кое о чем я догадывался, кое-что приоткрылось мне в убийстве Антона Странда. Почему? Сам не знаю. Я искал свидетелей по двум делам, по делу Карла и по своему собственному.

Все, что я пишу, вращается вокруг этого, переплетается с этим.

Я вижу в окно луну, высоко плывущую над Сан-Франциско. Интересно, не луна ли когда-то разбудила мысль наших предков? Еще и поныне она заставляет элегически настроенную молодежь выделять нечто вроде мыслей. Молодые люди садятся и пишут стихи, которые напоминают вой первобытного человека. Луна творит чудеса. Она совсем не то, что солнце или звезды, которые то появляются на небе, то исчезают. К такому феномену мы привыкаем сразу же по рождении: то женщина рядом с нами, то вдруг ее нет.

С луной все иначе, она не просто появляется или исчезает. Бывает полная луна, бывает половина, четверть и более мелкие доли; причем она убывает с одного бока, а прибавляется с другого. Иногда она видна днем точно так же, как ночью, а потом не видна ни днем, ни ночью. И у обезьяны рождается первая мысль: черт побери, что это творится с нашей луной?

Прошло несколько миллионов лет, и обезьяна развилась настолько, что задала вопрос: а что, собственно, творится со мной?

Ты молод и, конечно, не понимаешь, что значит сидеть в одиночестве, когда тебе за пятьдесят, пытаясь воссоздать то, что давно забыл, на что не смеешь взглянуть. Что творилось со мной, чем были эти пятьдесят лет?

Я хотел бы выяснить это, пока не умер.

Молодость беспечна. Сама она, правда, не верит в свою беспечность, но подожди и увидишь, каким ты станешь в пятьдесят. Что нам известно о годе, который еще не кончился? Мы знаем только о том, что у нас есть или было. Я не верю в объективность, разве что в математике, да и то не очень. Смешно, когда двадцатилетний рассуждает о тех, кому уже сорок. Что знает фригидная женщина о фригидности или скопец о половом бессилии?

Мы все оставляем за собой трупы. В последние годы мне часто снится один и тот же сон: я долго лежу и плачу в темноте, потом мне становится легче, я понимаю, что есть спасение, взбираюсь на гору и беспечно ступаю в пропасть.

Гюннер пришел ко мне выговориться, он еще не знал, что Сусанна досталась мне. Я уже писал: мы дали ему достаточно поводов для сожаления.

— Мне теперь жаль, — сказал он, — что я так и не показал ей город, где я родился. Ей бы следовало увидеть его со всеми окрестностями. Мне больно, что я уже никогда не побываю там вместе с ней.

Меня обдало жаром при мысли, что Гюннер в двух словах высказал мое заветное желание.