Читаем Буря полностью

— А, видно — это вы на меня насмотрелись, и тоже решили раскачаться! — предположил Робин; и тут добавил. — А, быть может — это я вас рассердил своим предположением о любви. Что ж, вы знаете — и слышал я от нашего Фалко… — тут он закашлялся, и долгое некоторое время не мог ничего говорить — у паука же было скверное настроение; и раз игрушка больше не веселила его своими криками — он решил съесть Робина. Вот при очередном взмахе этого живого маятника, он перехватил его за горло, подтянула к себе, Робин тут же перестал кашлять и выкрикнул. — Нет, нет — подожди! Что ж делаешь ты?! Я ж тебе еще не все рассказал… — паучище услышал его голос, и отпустил Робина, а тот решил, что и вправду он понимает его речь; он продолжал. — …Вот Фалко и говорил, что если молодой с такой силой как я любит, что ему и кажется, что все так же любить должны! Вот я и подумал, что и ты с такой же силой любить должен — ну да ладно!.. А вот я тебя сейчас развлеку тем, чего ты точно отродясь не слыхивал. Сейчас вот стихотворение тебе расскажу. Это стихотворение она для меня сочинила:

На самом то деле, эти строки только сейчас пришли ему в голову, однако, Робин был уверен, что придумала их Вероника, что именно они вышиты на платке. Пауку не понравилось гармоничное сочетание звуков; он издал яростный вопль; ну а Робин поспешил поправиться:

— Что ж, про пауков — это конечно случайно вышло. Я бы и лучшие ее стихи рассказал; если бы вы меня освободили, а то голова так болит, что вспомнить ничего не могу. У-фф… вот и в глазах темнеет.

Робин, действительно, очень плохо себя чувствовал — быть может, он и сознание бы потерял, если бы не верил, что в любое мгновенье может появиться старик. И он выкрикивал, хоть и заплетался у него:

— Не хочешь ты слушать, про любовь, а я, все-таки, кричу тебе… Я люблю Веронику! Да, да — люблю, Люблю Веронику!..

И он продолжал кричать про любовь свою, и верил, что все понимает паук. А паук все слушал пищанье своей жертвы, и в конце концов ему, что пищат она недостаточно громко — тогда он принялся сильнее подталкивать Робина, и тот, раскачиваясь все сильнее; продолжал с жаром убеждать какое же это прекрасное чувство — любовь.

То холодной, то жаркой дрожью сводило тело юноши, и, в конце концов, он пришел в такое состояние искупления, что и слезы и его ока, вниз по лбу покатились; и, сползая по длинным волосам, полетели к далекому полу; он то ревел, то шептал — и чувствовал, что еще немного, и разорвется в его груди от этого огромного перенапряжения сердце. Вновь выплескивал он из себя все то, что накапливалась в нем годами; а в глазах все больше темнело, и во мраке, видел он только черноту, в которой то приближались, то удалялись десятки красных крапинок.

Тут отросток придвинулся к его рту, и залепил той же липкой нитью, которой сковано было и все тело его. От неожиданности, Робин передернулся; и зрение стало возвращаться к нему. Паук напряженно замер повернув голову в сторону; вот он бесшумно скользнул; преодолел отверстие в паутине; стремительно скрылся в своей смрадной пещере, которая чернела у дальнего изворота этого туннеля.

«Сколько ж мне тут теперь болтаться?!» — попытался выкрикнуть юноша, однако, ничего у него не вышло, так как рот был запечатан наглухо; так же была запечатана и одна ноздря; и лишь случайно осталась открытой вторая ноздря — он, как мог часто вбирал в нее воздух — и, все же не хватало этого тяжелого, душного воздуха — Робин задыхался.

Прошло несколько минут — он все еще продолжал раскачиваться из стороны в сторону; и забытье временами подбиралось к нему совсем близко — может, он и терял временами сознание, но тут же приходил в себя; но как же темно было в глазах — сердце отбивало стремительную дробь, и не хватало воздуха — судорога проходила по его телу. И вот, услышал он то же, что и паук несколькими минутами раньше: звук «тррр», а, вместе с ним еще — быстрые, но легкие удары. И тогда он понял, кто и закачался сильнее; забывши о кляпе, вновь попытался закричать.

И вот из ведущего вверх коридора велела зеленая стрекоза, в которой сидел, нажимал на педали, старик с зеленой бородою. К стрекозе были приделы большие, но полупрозрачные легкие крылья вампира, и двигались они столь быстро, что сливались в одну призрачную полосу. Старик, повел свою стрекозу кругом, оглядывался, едва не врезался в паутину; и, наконец, поднял вверх голову, и увидел Робина, который, что было сил раскачивался, пытался издать хоть какой-то звук. Тогда старик забормотал что-то, нажал какой-то рычажок, и еще быстрее принялся крутить педали: теперь крылья слились в одну беспрерывную полосу, и эта полуторометровая стрекоза поднялась вровень с Робином.

— Попался все-таки. — проговорил старик. — Хорошо, что я вовремя прилетел. Да ты, верный слуга ЕГО, вижу — теперь совсем плох. Ничего, ничего — надо вот только придумать что-нибудь…