Читаем Бунт обреченных полностью

— Нам лучше убраться отсюда… — Женщина неохотно последовала за мной. Она все еще находилась в сильнейшем шоке.

Позади мы слышали тяжелые, ритмичные, глухие звуки, голоса, жуткие, нечеловеческие крики — Мейс и Стоуншэдоу забили до смерти их же соплеменники.

В лесу было прохладно и тихо. Высоченные деревья нависали над нами, воздух между ними стал туманным, словно пар. Деревья, находившиеся в отдалении, почти совсем скрылись за светло-голубой дымкой. Шелест наших шагов перекрывали крики птиц, предупреждающих друг друга о появлении чужаков. Сюда добавлялся неумолкающий стрекот насекомых, маленьких биороботов, живущих по программе, созданной Богом.

Мы шли долго, километр за километром. Прошло двадцать, тридцать, сорок минут. Наконец мы остановились, чтобы Алике могла прислониться к дереву и передохнуть. Ее одежда была пропитана потом, лоб прорезали глубокие морщины, а глаза смотрели на меня с тоской и печалью.

— Ты даже не запыхался… — Голос женщины не выражал никаких эмоций, просто констатировал факт.

Она попыталась отвлечься от ужасной действительности, оградить себя от кошмара реальной жизни и даже от меня. Ее голос являлся тому прекрасным доказательством.

Я чувствовал, как прохладные струйки пота стекают по бокам, ощущал жар, исходящий от кожи: боевая готовность номер 1. Я помню, как в первый раз на тренировке мне надо было пробежать 100 километров. Хотя я знал, что это будет очень тяжело, но все же не мог предположить, как плохо буду себя чувствовать.

Алике внезапно села и начала плакать. Слезы смешивались с потом, собирались на подбородке, падали на колено, из носа тоже текло.

На меня женщина больше на смотрела, а устремила свой взгляд куда-то поверх деревьев.

Можно было предположить, что она видит: Дэви в цепях, Марш, лежащий на земле, трясущийся в конвульсиях, с глазами, устремленными в небо, а затем, по мере того как оно начало чернеть, — в никуда. Может, моя подруга представляла закованную в цепи Сэнди, беспомощно наблюдающую за смертью возлюбленного…

Что мне следовало делать в этот момент? Стать на колени рядом с ней, обнять и шептать: «Ну, будет…»? Или же, едва прикоснувшись к ней, снова почувствовать возбуждение от одной только мысли, что дотронулся до ее тела? Что, интересно она тогда подумает? Может, ничего. Может, ей наплевать, и она просто ничего не заметит. Опять все окажется обыкновенной мыльной оперой, дешевой мелодрамой.

Лес вокруг нас внезапно сделался белым; ослепительный свет пробивался сквозь стволы, которые отбрасывали резкие, отчетливые тени друг на друга и на землю. Птицы замолчали, биороботы-насекомые перестали стрекотать.

Свет исчез, и лес внезапно стал казаться совершенно темным. Земля под ногами задрожала.

Взрыв походил на отдаленный раскат грома.

— Мне кажется, — произнес я спокойным голосом, — это взорвали склад оружия.

Алике минуту или две сидела, не отрывая от меня глаз, затем шмыгнула носом, вытерла его рукавом, медленно встала и направилась следом за мной по склону холма.

Солнце уже садилось за дальнюю гору, и нам открывалась великолепная перспектива оранжевых холмов, освещаемых уставшим за день светилом.

Пищи у нас с собой не было, карманы, и у меня и у нее, оказались пусты, поэтому костер нам разводить было незачем, да и нечем. Алике сидела, прислонившись к теплой, нагревшейся за день скале. Она вытянула ноги и наблюдала, как солнце скользит по небу, освещая нижний слой тонких облаков.

Я же, испытывая угрызения совести, жалость и сожаление, стоял от нее на некотором удалении, на выступе скалы, глядя на верхушки деревьев, растущих в нескольких сотнях метрах от меня.

Итак, что же мне делать теперь? Крикнуть? Может, Алике начнет первой и подтолкнет меня? Представляю себе падение с края скалы. Летишь эдак, видя попеременно то небо, то землю, опять небо, а потом — ничего… Пролетаешь сквозь деревья, оставляя на них клочья одежды и куски мяса, а в конце концов плюхаешься об землю и лежишь там мешком с переломанными костями…

А может, лучше пойти через лес к железнодорожному подогну, что находится не так далеко отсюда, сесть в поезд и уехать домой, потом сесть на.

другой поезд, добраться до космопорта и улететь на другую планету, туда, где теперь мой второй дом?

Очевидно, надо взять с собой Алике, довести до двери ее домика, поцеловать на прощание и убраться восвояси. И забыть о ее существовании. В душе я лелеял надежду, что и она забудет обо мне. Я пытался внушить себе, что это был обычный, приятный, маленький отпуск, после окончания которого мне необходимо вернуться.

Я обернулся, чтобы взглянуть на женщину, сидевшую спиной к скале. Она не смотрела на меня, а бездумно уставилась на заходящее солнце.

Между нами все кончено? Очень может быть.

Наконец я решился, подошел к женщине и встал прямо перед ней, загораживая обзор. Первое время мне казалось, что я стал стеклянным, потому что Алике не замечала моего присутствия. Все-таки, подумав, она взглянула на меня. Ее глаза были сухи и безжизненны.