Читаем Бунт обреченных полностью

Мое сердце екнуло, будто чья-то безжалостная, сильная рука сжала его, и мне стало трудно дышать.

Мы пошли в указанном ею направлении, и через некоторое время я спросил:

— Почему ты боялась?

Дорога стала немного шире, так что можно было поместиться на ней вдвоем. Взяв мою ладонь в свою — я чувствовал ее тоненькие и холодные пальцы — и опустив глаза, Алике проговорила:

— Не могу сказать, что действительно знаю тебя, Ати. Я не пойму, каков ты на самом деле. — Она умоляюще взглянула на меня. — Или же я все это придумала.

«Что все?» — мелькнула мысль, и я произнес:

— Я всегда хотел, чтобы ты доверяла мне, Алике. — И опять мысль: «С каких это пор?» — Но я доверяла тебе, а ты взял и уехал.

Я кивнул самому себе, прекрасно понимая, что она приняла мое молчаливое согласие на свой счет.

Неужели эта женщина вообразила, что я останусь здесь, сольюсь с ней в единое, неделимое целое и вернусь к прежней жизни?

Ее рука крепко сжимала мою. В темных глазах моей подруги явственно читался ужас.

— Ты должна сказать мне, Алике, чего ты хочешь, — заявил я.

Вздрогнув, она отвела глаза, пряча мысль: — Немного позже, Ати.

Мне известно, что разделяет людей — ужас, страх.

Я понял это еще в молодости, до того, как уехал и разучился быть независимым, не заботиться о себе и других. Сколько мне тогда было шестнадцать, пятнадцать? А, не имеет значения…

Стояла поздняя осень, и после ужина я отправился к Алике просто для того, чтобы немного побыть с ней, посидеть в ее комнате при открытых дверях, притворяясь, что помогаю делать домашнее задание. Ее родители прислушивались к каждому звуку…

Конечно, они прекрасно понимали, что происходит, знали, что по выходным мы уезжали вовсе не для того, чтобы поиграть в грабителей и полицейских, ковбоев и индейцев, зеленых беретов и пришельцев.

Я видел, как вздыхала мать Алике, видя нас возвращающимися на закате, держащимися за руки, думая о румянце на щеках дочери, томном взгляде, плотоядном выражении лица этого урода — меня то есть, мерзкого, гадкого, скверного ублюдка. Но тем не менее говорила она совсем другое:

— О, привет, Ати! — Улыбка, хоть и принужденная, появлялась на ее лице. — Не хочешь ли остаться пообедать с нами?

Становилось темно. Я шел через их роскошную лужайку, направляясь к входной двери, так быстро, что ветер раздувал мою куртку. Комната моей подруги находилась на этой стороне дома. Сквозь шторы пробивался оранжево-желтый свет настольной лампы. Я шагнул к окну И вгляделся в щель между тяжелыми занавесками.

Алике лежала на постели совершенно обнаженная, такая аппетитная, как иногда она ложилась при мне, демонстрируя свои прелести, ожидая меня, приглашая.

Но сейчас она была совершенно одна. Голова ее была запрокинута, рот открыт, левая рука лежала на груди, сжимая ее так, что сосок выскочил между пальцев.

Я стоял перед окном будто громом пораженный, забыв закрыть рот. Мне приходили в голову подобные мысли, но я не придавал им значения. О чем она может думать именно сейчас? Обо мне или каком-нибудь другом мужчине или каком-нибудь собирательном образе?

Склонив набок голову, девушка, гримасничая, зажала уголок подушки в зубах. Я услышал короткий вздох, и ее движения резко прекратились.

Что нового узнал я, чего не знал раньше? Да, наверно, ничего, только то, что мы с Алике были очень похожи друг на друга и мало чем различались.

Нас влекло физическое удовольствие, передаваемое в генах, и никакие романтические бредни не могли нас переубедить.

Я вошел, и ее родители приветливо улыбнулись мне, предложив чай и печенье. Алике крикнула через дверь:

— Минуточку!

После чаепития мы отправились в ее комнату, где при открытых дверях делали домашнее задание.

Щеки Алике немного горели, когда время от времени она клала руку на мое бедро.

* * *

Тогда я так и не рассказал ей ничего, а сейчас мы медленно шагали по мрачному лесу.

Женщина прошла вперед, потому что тропинка стала извилистой и узкой, а я шел сзади, наблюдал за движением ее ягодиц, вспоминая ту ночь, когда подсмотрел, как она мастурбировала. Мне было приятно наблюдать, как женщина возбуждает и ласкает себя, потому как точно знал, что она это делает, совершенно не заботясь об ощущениях другого человека.

Наверно, по этой причине я так никогда и не рассказал ей о том вечере. Если бы она узнала, то этот акт трансформировался бы во что-то другое, стал бы иметь другой смысл.

Женщина вгляделась в левый поворот тропинки и сказала:

— Сюда, Ати. — Вдруг события, происходившие в последние несколько дней, потеряли значение.

Для чего вся эта сцена?

«Мы ждали тебя, Ати», — так, кажется, сказала Алике. Но глядя на нее, на ее походку и чувствуя, как загорается желание, мне стало очень трудно в это поверить.