Читаем Булгаков полностью

А перед стеной сооружение. По сравнению с ним проект Татлина (Владимир Евграфович Татлин (1885-1953) - советский живописец, скульптор, архитектор и график авангардистского направления. - Б. С.) может считаться образцом ясности и простоты. Какие-то клетки, наклонные плоскости, палки, дверки и колеса. И на колесах буквы кверху ногами "сч" и "те". Театральные плотники, как дома, ходят взад и вперед, и долго нельзя понять; началось уже действие или еще нет.

Когда же оно начинается (узнаешь об этом потому, что все-таки вспыхивает откуда-то сбоку свет на сцене), появляются синие люди (актеры и актрисы все в синем. Театральные критики называют это прозодеждой. Послал бы я их на завод, денька хоть на два! Узнали бы они, что такое прозодежда!).

Действие: женщина, подобрав синюю юбку, съезжает с наклонной плоскости на том, на чем женщины и мужчины сидят. Женщина мужчине чистит зад платяной щеткой. Женщина на плечах у мужчины ездит, прикрывая стыдливо ноги прозодеждной юбкой.

- Это биомеханика, - пояснил мне приятель. Биомеханика!! Беспомощность этих биомехаников, в свое время учившихся произносить слащавые монологи, вне конкуренции. И это, заметьте, в двух шагах от Никитинского цирка, где клоун Лазаренко ошеломляет чудовищными salto!"

Шаржированная картина мейерхольдовского спектакля выдает в авторе С. в б. поклонника реалистического искусства в его классический период - XIX-й, "золотой" век. Булгаков утверждает:

"... Я - человек рабочий, каждый миллион дается мне путем ночных бессонниц и дневной зверской беготни (совершенно в таком же положении находится автор настоящей энциклопедии и миллионы его соотечественников сегодня. - Б. С.). Мои денежки как раз те самые, что носят название кровных. Театр для меня - наслаждение, покой, развлечение, словом, все что угодно, кроме средства нажить новую хорошую неврастению, тем более что в Москве есть десятки возможностей нажить ее без затраты на театральные билеты". Поэтому, хотя очень возможно, что Мейерхольд - гений, как уверяют футуристы, но "не следует забывать, что гений одинок, а я - масса. Я зритель. Театр для меня. Желаю ходить в понятный театр". Будь то в воле Булгакова - "пускай, пожалуйста, Мейерхольд умрет и воскреснет в XXI веке. От этого выиграют все, и прежде всего он сам. Его поймут. Публика будет довольна его колесами, он сам получит удовлетворение гения, а я буду в могиле, мне не будут сниться деревянные вертушки".

Вольно или невольно, автор С. в б. предсказал расцвет модернистского и постмодернистского искусства в конце XX в. Однако декларативная приверженность Булгакова реалистическому, понятному всем и массовому искусству все-таки во многом обманчива. В С. в б. перед тем, как идти на "Великодушного рогоносца", автор посещает классическую оперу "Гугеноты" (1835) германо-итальянского композитора Джакомо Мейербера (1791-1864) и бессмертную "Риголетто" (1851) любимого Булгаковым великого итальянца Джузеппе Верди (1813-1901). Тем не менее, очень скоро старые добрые оперы перестают развлекать писателя, да и "тенор начинает петь такое, что сразу мучительно хочется в буфет и:

- Гражданин услужающий, пива! ("Человеков" в Москве еще нет.)"

Для Булгакова опера в С. в б. означает только восстановление нормы дореволюционного быта, но никак не произведение высокого искусства. В театре его более всего поражает фрак одного из зрителей, опять-таки как символ дореволюционной нормы. Если восстановление нормы и порядка в быту Булгаков всячески приветствует, то в искусстве его отношение к этому понятию гораздо более сложное. Свой идеал автор фельетона находит в эксцентрическом таланте артиста оперетты Г. М. Ярона (1893-1963), равно как в столь же эксцентрическом таланте сатирического клоуна В. Е. Лазаренко (1890-1939). Реалистическую норму в искусстве требуется оплодотворить чем-то нереалистическим, гротескным, модернистским, чтобы искусство стало одновременно и великим, и доступным для широкой публики. Эту задачу Булгаков окончательно решил в романе "Мастер и Маргарита", где реалистическая основа оказывается органически соединена с достижениями немецких романтиков и русских символистов, московская гнетущая действительность - со свободной инфернальной фантазией, злободневная сатира - с неохристианской и экзистенцианальной философией, пространство обыденности - с мистическим пространством.