Читаем Булгаков полностью

У Н. Заратустра объявляет: "Ходатай Бога я перед дьяволом...". В булгаковском романе такую роль исполняет Левий Матвей, по просьбе Иешуа ходатайствующий перед Воландом о том, чтобы Мастер был награждён покоем.

Когда Булгаков говорил Ермолинскому, что не является ни церковником, ни теософом, то он, несомненно, имел в виду следующее место из книги "Так говорил Заратустра": "Такой совет даю я царям, и церквам, и всему одряхлевшему от лет и от добродетели - дайте только низвергнуть себя! Чтобы опять вернулись вы у жизни и к вам - добродетель!"

Так говорил я перед огненным псом; но он ворчливо прервал меня и спросил: "Церковь? Что это такое?"

"Церковь? - отвечал я. - Это род государства, и притом самый лживый. Но молчи, лицемерный пёс! Ты знаешь род свой лучше других!

Как и ты сам, государство есть пёс лицемерия; как и ты, любит оно говорить среди дыма и грохота, - чтобы заставить верить, что, подобно тебе, оно вещает из чрева вещей.

Ибо оно хочет непременно быть самым важным зверем на земле, государство, и в этом также верят ему".

Отсюда, возможно, и слова Иешуа о грядущем царстве добра и справедливости, где не будет ни власти кесарей, ни какой-либо иной власти, в том числе, как подразумевается, и церковной.

Ницше восклицает: "О, одиночество! Ты отчизна моя, одиночество! Слишком долго жил я диким на дикой чужбине, чтобы не возвратиться со слезами к тебе!..

О Заратустра, всё знаю я: и то, что в толпе ты был более покинутым, чем когда-либо один у меня!".

Точно так же булгаковский Мастер неуютно чувствует себя в толпе, а одиночество переносит вполне комфортно до того момента, как у него в душе поселяется страх перед арестом.

Н. утверждал устами своего Заратустры: "Добрые люди никогда не говорят правды; для духа быть таким добрым - болезнь". С ним полемизирует Иешуа, убеждённый, что "правду говорить легко и приятно" и что злых людей нет на свете. У Ницше же - иная мораль: "Даже в лучшем есть и нечто отвратительное; и даже лучший человек есть нечто, что должно преодолеть". Но между писателем и философом есть и несомненное сходство. По Булгакову, талант вознаграждается, пусть посмертно и потусторонними силами, но зато вечной земной славой. Также и по Н., следует разбить новую скрижаль, на которой записано: "Мудрость утомляет, ничто - не вознаграждается; ты не должен желать!"

Совпадают Булгаков и Ницше и в своём отношении к народу. Автор "Мастера и Маргариты" вполне мог бы подписаться под этими словами Заратустры: "Время королей прошло: что сегодня называется народом, не заслуживает королей".

В самой известной книге Ницше находим мы и диалог Заратустры с Жизнью, чрезвычайно напоминающий описание последнего приюта Маргариты и Мастера: "О Заратустра! Не щёлкай так страшно своей плёткой! Ты ведь знаешь: шум убивает мысли - а ко мне как раз пришли такие нежные мысли.

Мы с тобой оба - сущие недобродеи и незлодеи. По ту сторону добра и зла обрели мы свой остров и зелёный свой луг - мы вдвоём, одни! Уже оттого и должны мы ладить друг с другом!

И если мы и не любим друг друга от чистого сердца, - то гоже ли злиться на то, что не любишь от чистого сердца?"

Булгаковские герои оказываются на таком же острове блаженства, где Мастер, уединившись от толпы, может реализовывать новые замыслы. Но они-то с Маргаритой любят друг друга. Оба они "утомлённые миром", но у Мастера вечная любовь, а у Заратустры - любовь к вечности.

Гармония бытия, считал Н., недостижима, поскольку человек - изначально существо нелогичное и потому не склонное к справедливости, пристрастное в суждениях и оценках. Главное для философа - правда художественная, эстетическая, торжество красоты и воли к власти, что отнюдь не ведёт к счастью в обывательском его понимании. Ибо познания умножают скорбь, и тот, кто стремится в жизни к счастью и довольству, вынужден избегать встречи с более высокой культурой. Н. отрицал мораль и любые постоянные убеждения, как ограничивающие не разум человека, но его волю: "Свобода от всякого рода убеждений - это сила, это способность смотреть свободно". Сверхчеловеку, равно как и обыкновенному человеку на пути к сверхчеловечеству, всё дозволено. Булгаков же, вслед за Достоевским, всегда думал о цене слезинки ребёнка, и именно испуганный мальчик заставляет Маргариту прекратить разгром ненавистного ей обиталища затравивших Мастера литераторов.