Читаем БронеМашина времени полностью

Оставалось решить для себя один маленький вопрос — дальше-то что? Я в их разведгруппе не числюсь. Соответственно, как вариант можно дождаться арийцев и прикинуться шлангом. Разыграть дурачка, который ничего не видел и не знает. Но этот вариант не прошел бы. Почему Кауфмана зарезали, а меня нет? Да к тому же я из винтовки убиенного положил двух чистокровных немчиков… Вот и выходит, что в этом случае я мог ожидать только виселицы и веревочки с мыльцем. Стало быть, возвращение на службу к оккупантам можно было не рассматривать всерьез. Оставалось второе — грузить радистку в самолет и рулить через фронт, ко всем чертям. Вот только тут возникали еще два момента. Вдруг я радистку не довезу? Умрет по дороге, и что тогда? Доказывать особистам, что я не верблюд? Кто мне поверит, без свидетелей-то… И самое главное — о пилотировании самолета и полетах вообще у меня были самые общие представления. А вдруг оба самолета неисправны? «Юнкерс»-то точно к быстрому взлету непригоден — у него под хвостом «козелок» и моторы раскапотированы. Топлива в баках тоже наверняка нет… Остается «Дорнье». А если и он не заправлен и в их бензозаправщике пусто? Куда ни кинь — всюду клин…

— Эй, Теркин!! — позвал вдруг мужской голос откуда-то из-за ворот ангара. Я чуть не подавился воздухом. Голос-то был знакомый… Тот самый, памятный еще с зимней дороги. Ошибиться я не мог. Взяв винтовку наперевес, я выглянул из ангара.

— Какой ты нервный, малыш, — сказал тот же голос насмешливо и добавил: — Ну, здравствуй, что ли, Иван Пирамида.

Как пел некогда классик, «тут вообще началось, не опишешь в словах…». Никогда не думал, что память может вернуться мгновенно. Ощущение было пьяно-похмельное, помноженное на удар по голове чем-то тяжелым…

И все почти мгновенно стало вдруг становиться на свои места. Иван Пирамида. Герой-авиатор из фильма «Пока безумствует мечта» по пьесе Василия Аксенова. В главной роли — молодой Караченцов… Я этим псевдонимом подписываю свои публикации в газетенке «Губернский Вестник». Потому что реально я никогда не мог быть и не был военным. А стал провинциальным журналистом средней руки… И с чего мне быть танкистом — войны-то никакой не было… По крайней мере, там, где я действительно живу… А на тех войнушках, что случились, я бывал опять-таки в роли репортера, и не более того… В своем времени я не мог стать танкистом в принципе. Потому что когда-то, классе в девятом, плотно поговорил «за жизнь» с одним словоохотливым дедушкой-ветераном, который в памятном ноябре 1956-го был в Венгрии. И он тогда поведал мне очень много интересного. Особенно про летящие с крыш и балконов на моторное отделение гранаты и бутылки с бензином и про ошметки плоти на траках тяжелого ИС-3… Кто бы мог подумать тогда, что история повторится как кровавый фарс и под новый, 1995 год я все это увижу-таки воочию. Сначала по телевизору, а позднее — когда выбью себе журналистскую командировку, по линии «Независимых Военных ведомостей» — и лично. На улицах другого города, называвшегося Грозный. Того самого, который Юрий Шевчук позже в одной песне назовет не иначе как «Мертвый Город». Какая горькая ирония… Да и с чего мне было вдруг становиться танкистом или самоходчиком, если у нас там были объявлены «мир — дружба — жувачка»?

И под полное отсутствие «потенциального противника» нашу военную кафедру сначала сделали необязательной для посещения, а осенью 1992-го разогнали совсем, так сказать, за ненадобностью. Чего плодить за казенный счет «имперскую военщину»…