Приблизившись к покойному, Явдоха передает женщине костыли. Я отвожу глаза, но боковым зрением всё же вижу, как с неожиданной силой Явдоха сгибает руку отца. Согнутые руки связывают. На этих руках он носил когда-то меня, из-под этих век текли его слёзы. А теперь руки не гнутся, веки не поднимаются: он ли носил меня, он ли плакал?

Начинается отпевание. Церковь полна народа, и я чувствую на себе десятки взглядов. Возникает неприятное ощущение, что покойник на этих похоронах – я. Что ж, в конце концов, отец – часть меня, как бы там ни сложилась жизнь.

Закончив служить, священник спрашивает:

– Руки i ноги розв’язали?

– Та розв’язали ж, батюшко.

– Тодi раба Божого Федора виносьте.

Гроб поднимают шестеро мужчин (на этот раз мы с Олесем не участвуем) и, не накрывая крышкой, выносят из храма. У дверей стоят Жигули с прицепом. Гроб устанавливают на прицеп. Как на лафет. Лозовое отдает отцу последние почести, выстраиваясь в траурный кортеж.

Процессия трогается. Впереди – человек с крестом, чуть позади – двое с хоругвями, за ними – священник с хором, далее – Жигули с отцом на прицепе, за прицепом – Галина, Олесь и я, за нами – Явдоха на костылях, две дворняги по бокам, а дальше – всё село. Жигули едут медленно, но грунтовая дорога тряская. Руки отца (особенно согнутая Явдохой правая) начинают приподниматься. Локти еще покоятся на животе, а вот кисти уже парят в воздухе. Лежа в гробу, отец, надо понимать, собеседует с небесами. Руки его покачиваются, что придает беседе спокойный и даже непринужденный вид.

До кладбища около полукилометра. Каждую сотню метров процессия останавливается, и священник, сопровождаемый певчими, читает заупокойные молитвы.

– Твоя мати йому дзвонила, – говорит Олесь. – Десь[93] пiвроку[94] тому. Вони довго розмовляли.

Иду, опустив голову.

– О чем?

– Не знаю. Вiн сумний[95] був. Сказав тiльки, що з Брiсбена дзвонили.

Когда первые комья земли стучат об отцовский гроб, поражаюсь громкости ударов. Они подобны барабану и совершенно не соответствуют тишине этих похорон. После того как могилу закапывают, все идут на поминки в станционный буфет прямо через кладбище. Направляюсь было за всеми, но кто-то меня останавливает:

– У родичiв своя путь.

Мне показывают дорогу, по которой надлежит идти одним лишь родственникам покойного. Чуть сзади – Олесь. Метрах в тридцати за нами следует Галина. Она разговаривает по телефону.

Олесь догоняет меня.

– Братику, все хотiв спитати: що в тебе з рукою?

– Так, ерунда какая-то…

На поминках мы с Олесем сидим по обе стороны от Галины. Она неподвижна и молчалива. Когда поминки близятся к концу, Галина пригибает к себе наши головы и тихо произносит:

– Хлопцi, плачте… Сьогоднi вночi на Майданi вбили Єгора.

– Ти що?! – Олесь сжимает ее руку.

– Пострiлом[96] в спину. Як батька поховали, менi був дзвiнок[97].

Она зачем-то достает телефон и кладет его перед собой. Олесь задумчиво смотрит на мерцающий дисплей.

– Що б вiн не скоїв,[98] то був[99] твiй брат. Ти живий, а вiн мертвий. Прости його. – Галина встает и крестится. – Прости й нас, Господи, що ми боялися його все життя[100]. То батько забрав його з собою, щоб вiн тут не наробив лиха[101].

Получается, все эти годы они страшились мести Егора за то, что родили Олеся. За то, что отдали Егора в интернат после попытки убить брата. Ждали, что он придет и завершит начатое.

Говорю Галине:

– Я знаю случай, когда он спас человека.

Она обнимает меня.

– Вiрю, що за це йому буде багато вiдпущено[102].

На ее глазах впервые видны слезы.

– Хто його вбив? – спрашивает Олесь.

– Так в спину ж стрiляли – нiхто не знає…

Нет. Я знаю.

1992