Читаем Брик-лейн полностью

На выходе из комнаты ей приказывали поправить подушки, принести кружку воды, найти ручку, опустить шторы или, наоборот, раздвинуть.

Или он звал к себе Биби:

— Биби, в этой комнате чудовищный беспорядок. Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты маме помогала?

И Биби суетилась по комнате, натыкаясь на столик или диван, или становилась на матрас, потому что только так могла достать до шкафа и перевесить брюки, рубашки и сари.

Но ему было мало. Девочки поспешно выполняли эти простые поручения и, когда Шану иссякал, не в силах больше ничего придумать, уходили. В конце концов ему пришла в голову богатая идея. Он достал свои книги и сделал девочек листательницами. Идея оказалась гениальной. Шану возлежал на отмели из подушек, девочки садились по очереди на край дивана и держали книгу. Нужно было следить за лицом отца, ждать знака, что он близится к концу страницы, и переворачивать ее. Шану не хитрил. Подавал знаки: слегка поднимал косматые брови в нетерпении. Только невнимательная дочь может пропустить эти движения. Непочтительная дочь. Которая за пренебрежение к своим обязанностям заслуживает вербального или еще какого наказания по всей строгости.

Назнин размышляла об этом, раздеваясь. Бесконечная тройственная пытка. Как закрыты все трое друг от друга, несмотря на тесноту существования. Биби молча ждет одобрения, вечно голодная. Шану носится со своими нуждами, вечно обделенный. Шахана закипает от бесконечных трудностей (и это самое страшное), постоянно злая. Словно идешь по полю, кишащему змеями. Опасен каждый шаг. Иногда Назнин кажется, что за целый вечер она ни разу не глотнула воздуху. Постоянно балансируешь между потребностями каждого члена семьи: одного нужно успокоить, другого подстегнуть. Нужно как можно скорее катить день к закату. Когда баланс нарушается, вокруг возникают ругань, ссоры, наказания, припадки, заплаканные щеки, и голова начинает кружиться от сознания собственной ответственности. Когда получается, повторяешь, как мантру, чтобы не забыть, чтобы голова перестала кружиться: «Осторожней, осторожней, осторожней». На это уходят все жизненные силы. И больше не хочется ничего. Все желания сводятся к сиюминутным, настоящим, выполнимым. Концентрироваться бы так всегда. Когда мысли сносит в сторону, она вспоминает о Хасине, но и эти размышления не праздные. Сколько можно отложить? Сколько можно послать? Как сделать так, чтобы Шану не узнал?

Иногда, положив голову на подушку и потихоньку погружаясь в сон, Назнин вдруг в ужасе подскакивала. Разве можно расслабляться? Отправлялась на кухню, ела, не чувствуя вкуса. Случались плохие ночи, когда мысли не глотались вместе с рисом, или хлебом, или печеньем, и тогда Назнин задумывалась, по-настоящему ли любит своих дочерей. Любит ли она их так, как любила сына? Когда она думала о них вот так, отстраненно, желудок уходил куда-то к ногам, а легкие прижимали сердце к ребрам. Когда прохладной зимней ночью они вместе с Хасиной отправились на пруд, было похожее ощущение. Перед прыжком в воду, когда от холода хотелось закричать.

И Назнин раздавила в голове мысли о Ракибе. Они ведут к пропасти. Назнин сглотнула и горячо попросила в молитве, чтобы чувства притупились и притупилась боль.

Забрав девочек и вернувшись домой, Назнин приготовила чай и вспомнила о разговорах возле школы. Вышла к ней только Биби, потому что Шахана уже ходила в большую школу и предпочитала возвращаться домой с друзьями, но Назнин все равно про себя говорила «забрать девочек». Джорина сказала, что в мечеть приходила полиция и два часа беседовала с имамом. Никто до сих пор не знает, что произошло, но люди давно поговаривали, что добром не кончится, и были единодушны в том, что к церкви впервые отнеслись с таким вопиющим неуважением. Назма разговаривала с Сорупой о Разии и прервалась на полуслове, когда подошла Назнин. Самой занимательной оказалась подслушанная беседа двух белых женщин о том, как бороться с лишним весом их собачек. Одна ратовала за усиленную домашнюю диету, другая отвезла свою в специальную клинику по избавлению от жира. Назнин с трудом говорит по-английски, но следила за беседой довольно долго. Она давно уже перестала удивляться. Но иногда все же случается.

Назнин наливала себе вторую чашку и вспоминала худющих дворняг Гурипура, когда домой вернулся Шану со свертком.

— Хватит чаи гонять, — сказал он, — давай, заканчивай.

Быстро прошел в гостиную, Назнин поспешила за ним.

Сорвал тонкую обертку и развернул с десяток, может больше, мужских брюк.

— Будешь подшивать, — объявил он, обращаясь ко всему миру. — Вот тебе партия на пробу.

Перевернул ворох штанов.

— Молнии. Все тщательно проверят.

Назнин тут же хотела приступить, но Шану велел позвать сначала девочек:

— Когда я брал в жены вашу маму, я сказал себе: она не боится работы. Девушка из деревни. Неиспорченная. Все остальные умные-преумные… — Шану замолчал и посмотрел на Шахану… — Все умные-преумные не стоят и волоса на ее голове.