Читаем Бреслау Forever полностью

Когда Грюневальд снял сорочку, доктор прослушал стетоскопом его легкие. Потом начал пальцами простукивать его позвоночник. В разные места он бил по-разному, иногда даже кулаком.

Служанка доктора, принесшая им кофе, подозрительно зыркала на Хельгу с ее ножом и лопаткой.

— Все в порядке. Просто, ты переработал. Слишком долго сидишь над бумагами, слишком мало физической активности.

Сам он был очень спортивным. Ежедневные физические упражнения он считал обязанностью каждого немца, к тому же занимался байдарками, верховой ездой, теннисом. Кроме того, он был председателем комитета планирования спортивных занятий для детей из Гитлерюгенд. Его румяное лицо буквально лучилось энергией. Опять же, он не пил, не курил и, судя по голодным взглядам, бросаемым им на Хельгу, похоже, сексом тоже не занимался.

— А могу ли я задать тебе вопрос?

— Валяй.

Грюневальд начал надевать сорочку. Хельга помогала ему, отложив на время свой нож.

— Я сейчас занимаюсь делом людей, которые взрываются изнутри. Только не говори, как берлинский профессор, что необходимо проглотить пару капсул с перманганатом, запить все это кислотой, а потом стукнуть себя по пузу.

— Так это и невозможно. Подобным образом капсулы не разбить. — Врач неодобрительно поглядел на завязывающееся брюшко Грюневальда. — Слишком много жира.

— Ладно, но что могло произойти?

Врач сделал глоток горячего кофе.

— Знаешь, теоретически, можно проглотить эту новую английскую пластиковую взрывчатку с часовым взрывателем, только это, скорее, бредни. Невозможно!

— А если эти взрывы случаются уже несколько сотен лет? Со времен Наполеона?

— Невозможно! — повторил врач. — По-моему, тогда не было ни динамита, ни нитроглицерина. Впрочем, как ты это себе представляешь? Будто бы кто-то выпил несколько глотков нитроглицерина и упал животом на мостовую? Он бы его, скорее, переварил, как мне кажется, а точнее всего, отравился. Ну, я не сапер.

И как тут перейти к сути дела? Доктор был словно с другой планеты. Здесь и сейчас. Никаких фантасмагорий. Физические упражнения и здоровый дух в здоровом теле, которое вскоре кто-то иной может послать под вражеские пули. А интересно, способна ли пуля узнать, попала она в здоровое или больное тело? Имеется ли для нее какая-то разница? Даже если это больной раком. Эффект один и тот же. Или здоровый молодой полубог. Все равно, он будет моментально испорчен. До Грюневальда дошло, что, по-видимому, слишком много он слушает Кугера. Пораженчество приятеля было заразительным. Опять же, эти ужасные газеты. Ведь Грюневальд не был дураком. Все союзники превратились во врагов.

Грюневальд чувствовал себя загнанным в угол, тонущим в море антигерманской истерии, русской заядлости, американского наводнения долларов, английской расчетливости и польской последовательности в стремлении к цели. И он уже начинал чувствовать себя окруженным со всех сторон.

— И все же, они взрываются, — с трудом вернулся он к реальности.

— Может, у них была граната под рубашкой?

— Нет, тогда бы у нас имелись следы.

Врач закапал себе в глаза какие-то капли. У него было уже давний конъюктивит. Типичная аллергия. Типичная аллергия… Но тогда этого еще не диагностировали. Это понятие появится только через несколько десятков лет. Тем не менее, сейчас доктор должен был ужасно страдать, совершенствуя собственное тело и не имея возможности справиться с дурацким гистамином, производимым его же собственным организмом.

— Видишь, — сказал доктор, вытирая слезящиеся глаза. — У американцев имеются сульфамиды, у англичан — пенициллин. Этот порошок и уколы выиграют войну. Потому что у нас ничего нет.

Какие-то сомнения в здоровой, национал-социалистической голове Грюневальда все же отложились.

— Ты говоришь, как Кугер.

— Ладно, ладно. — Доктору удалось справиться со слезами. — У нас есть цибасол. К сожалению, войну с антибиотиками, которые имеются у тех, он проиграет.

— К чему ты ведешь?

— Видишь ли, они в состоянии отослать назад на фронт солдата, перенесшего тяжелые ранения. Мы — нет. Именно порошок, мазь, укол — вот что выиграет войну. Мы со своим цибасолом способны им разве что соли на хвост насыпать. Опытный ветеран в сотню раз превосходит пацанов и старикашек из фольксштурма. У нас даже не хватает врачей. Меня неоднократно вызывали в военный госпиталь. И я хватался за голову, видя, как молодой врач после извлечения пули сразу же собирается зашивать рану. Я брал зонд и показывал, что внутри еще имеются кусочки одежды, камушки, стебли травы. Мы проиграем не потому, что у нас меньше танков. Мы проиграем, потому что у нас нет сульфамидов и пенициллина.

— Ты к чему все это ведешь? Во времена Наполеона тоже не было пенициллина.

— Мы не продвинулись вперед ни на шаг, — зевнул доктор. — Я где-то читал, что наши врачи изучают воспоминания французских лекарей тех времен, чтобы узнать, как лечить обморожения у наших солдат.

— К чему ты ведешь?

— К тому, что прошлое и будущее — это один черт. Неужто все время все должно повторяться?

— Абсолютно не понимаю.

Врач вынул из ящика стола бутылку коньяка и наполнил две рюмки.