Читаем Бреслау Forever полностью

— Дорогой мой герр. Я здесь не за тем, чтобы преследовать вас за военные преступления или за что-то иное. Поговорим, как офицер с офицером. Имеется в виду исключительно уголовное дело.

— Я ничего вам не скажу!

— Ну вот, сразу, «ничего не скажу». — Борович откинулся на своем стуле. — Бутербродик с тушенкой? Чайку? Мы же ведь тут не избиваем.

— Нет? — Гестаповец повернулся, поднял куртку и рубашку. — Нет?

— Боже, упали спиной на батарею отопления, всего делов.

Синие полосы на спине были настолько правильные, что действительно могли походить на избиение батареей.

— Я ничего вам не скажу!

— За ваши преступления вас будет судить советский суд. Заранее сочувствую. Но мы от вас хотим получить исключительно информацию.

— Ничего не скажу!

— У вас семья имеется? Ведь это же не секрет?

— Имеется. Жена и дочка. Вы их убьете?

Борович закурил английскую сигарету. Он подал пачку «плейерс» гестаповцу, но тот отказался. Воцарилась тишина.

— В отличие от вас, мы никого не убиваем. И вот теперь… — Борович прервался, чтобы то, что он собирался сказать, прозвучало более выразительно. — Вы хотите ехать в Россию с семьей? Или сам?

Мужик был тертый. Он сразу же почувствовал шантаж и ответил, решившись на риск:

— Сам.

— Тогда давайте сотрудничать.

— Я ничего вам не скажу.

— Да я не желаю ничего слышать о том, что вы наделали. Меня интересует только уголовное дело. Не политическое, не партийное, не польско-германское — но чисто уголовное.

Борович положил ноги на стол, словно американец, и затянулся сигаретой.

— Кугер. За дело. Arbeit, Arbeit![54]

Тот склонился к такому же заключенному, как и он сам.

— Старик, прошу тебя, помоги.

— В чем?

Кугер замялся.

— Ты же видишь, я — инвалид. Работал в крипо. В отношении меня они ничего не имеют, и даже дали бумагу, чтобы я мог уехать в Германию. Вон на той тележке, что стоит под стеной. И с этим вот немецким семейством…

— Далеко не уедешь.

— Не смейся, на тележке — это только на вокзал, — Кугер причесал волосы пальцами. — Коллега, поверь мне. Это никак не связано с нацистами или с военными преступлениями. Обычное уголовное дело.

— И я должен тебе верить? Тебя же подкупили.

— Нет! Послушай. Я знаю, что тебя ожидает страшная судьба. Но помоги мне, калеке. Что тебе это стоит? — Кугер показал, что психология ему не чужда. Он был хорошим следственным унтер-офицером. — Я прекрасно понимаю, что ты мне завидуешь, и сейчас охотнее всего сказал бы: «иди в жопу». Но, прошу тебя, окажи сочувствие немецкому инвалиду! Здесь и вправду речь идет исключительно об уголовном деле.

Гестаповец только качал головой. Он стискивал губы, чмокал. Только германский следователь чего-то и достиг.

— Ну, возможно ты и прав. В России сильно тяжело?

— Не знаю. Не был. Спроси вон у тех двух поляков, — указал он на Мищука с Васяком. — Они там были. Похоже, интересного там мало.

— Поляков я ни о чем спрашивать не буду.

Борович, который переводил их разговор милиционерам, чуть не расхохотался. Мищук только покачал головой, Васяк тяжело вздохнул.

— Скажи ему, — шепнул он, — что как только он там очутится, то предпочтет сто раз спросить у поляков… — И тут же добавил: — Куда бежать.

Борович перевел:

— Он говорит, что нас интересует только дело взрывающихся людей. Ни о чем другом спрашивать не станем. Так что вам не следует загонять себя в грязь. Ну, а еще сообщил, что в России даже неплохо. У вас будут сносные условия. Вы же знаете, климат отменный, прекрасное сельское хозяйство. У вас будет много еды. Опять же — тепло.

Но это в Крыму, прибавил он про себя. А тебя пошлют на Колыму. Тоже на букву «К».

Гестаповец даже удивился:

— Что, все это он, — указал он на Васяка, — сказал в одном предложении?

— Ну, он сообщил это весьма кратко.

Следствие перехватил Кугер.

— Коллега. Меня интересует только ритуал с цветами, после которого ты выжил. Только это. Расскажи, как все было.

Гестаповец пожал плечами, долгое время сидел, задумавшись, потом начал рассказывать: