Читаем Бреслау Forever полностью

— Это уже для тебя. — Он усмехнулся. — Если чего-то не выйдет.

Мариола начала смеяться. Славек глядел на нее абсолютно серьезно.

— И помни. Стреляй себе в рот. А не в висок, потому что чуть ли не третий такой снайпер выживает. С самыми неприятными последствиями.

Только теперь до нее дошло, что Сташевский не шутит.

— Даже так паршиво? А если у них будут автоматы?

— Тогда уже сейчас начни составлять некролог в газету.

Мариола перезарядила вис. Славек чуть ли не подпрыгнул.

— Езус-Мария! Нет!!!

— Что, нет?

— У него подвижный предохранитель в рукояти! Достаточно его взять, и он уже готов к стрельбе. Это тебе не современный ствол с миллионом переключателей и предохранителей. Перезаряжаешь, сжимаешь и стреляешь. А потом следует дать на мессу за душеньку нападавшего. Так написали в инструкции по пользованию.

Мариола засмеялась и разрядила пистолет.

— Хорошо. Так я иду с тобой?

— ОК.

Грюневальд писал:

Хельга настояла на своем и сказала, что идет со мной. Она, якобы, видела сон, будто бы меня убивают. Она взяла кухонный нож и лопатку, которой перекапывала землю в горшках на балконе. Так что, она была во всеоружии.

* * *

Мищук с Васяком вернулись где-то через час, когда Борович уже закончил читать дела.

— И что? — спросил он.

— А нифига. Нашли только двух офицеров, которые видели танцующих среди цветочков. Одного, когда хотел покончить с собой, спасли милиционеры.

— Так вызовите его.

— А как? В этом море развалин, где даже улицы называются то по-польски, то по-немецки, либо вообще никакого названия нет? Вообще-то, даже и улиц нет, а только место с битым кирпичом. Мы не знаем, где он живет.

— А второй?

— А второй сидит у нас. Гестаповец.

— Тогда вызовите его.

— Так он же не хочет говорить. Упоминал, что его спас коллега, когда у него пошли психи, и он хотел покончить с собой. Но больше ничего говорить не хочет. Он знает от коллег, куда его пошлют.

— Куда?

— На минус сорок. И он еще узнает, что такое, ходить с подштанниками, полными собственного дерьма. Русские ему не простят.

Борович сортировал папки по понятному только ему самому принципу. Память у него была превосходная. Он задумался.

— Тогда, пускай его допросит тот Кугер. Он еще сидит у вас под замком?

— Ясное дело, — ответил на это Васяк. — Но как это так, чтобы один немец другого допрашивал? Конечно, можно было бы дубинкой приложить, но…

— А кого ты до сей поры допрашивал? — Борович покачал головой. У этих двоих не было никаких базовых знаний работы полиции. — Сразу дубинкой? — сказал он. — Вам следует познакомиться с профессиональными методами.

— Так мы же из милиции!

— Так учитесь! — Он вздохнул. — Вы можете оформить ему бумаги, чтобы еще сегодня он уехал в Германию?

— Ну, можем. Перед нами он ни в чем не виноват. Такой же самый следователь, как и мы.

— Тогда сделайте так: один из вас идет и оформляет бумаги, чтобы его можно было освободить уже сегодня. Второй найдет на улице пару немцев с тележкой.

— На кой ляд тебе тележка? — не мог понять Васяк. — Хочешь отобрать у них барахло?

— Просто, сделайте, как прошу.

Борович начал упорядочивать папки и укладывать их на соответственные полки.

Он закурил «плейерс». Задумался, покусывая губы. Повторяемость ситуаций. Как и откуда начать это следствие, он уже догадывался. Понемногу он начал уже и побаиваться. Но ему был нужен кто-то, кто в чем-то поможет и расскажет, что ему известно.

Немцев Мищук с Васяком привели уже через четверть часа. Те были перепуганы до последнего. Свою тележку они поставили под стенкой и встали возле нее на караул. Отец, мать и дочка. Боровичу сделалось стыдно, что приходилось так поступать с людьми. Хотя, с другой стороны, он помнил своего отца, профессора, которого отвели на резню. Он никак не мог справиться с собственными чувствами. Ему, одновременно, было и жалко этих людей, и в то же самое время его распирала ненависть. Перепутанные судьбы — как с таким жить? Он глянул на тележку. Ничего ценного там не было. Точно так же, как и у поляков, приехавших из Вильно или Львова. Возможно, они проезжали мимо друг друга на одних и тех же улицах. Но… три великие державы решили судьбу всех этих бедняг, так что пускай они берут вину на себя.

— Не хотите тушенки? Самогона?

— Я не был в вермахте! — воскликнул немец, заслоняя жену и дочку. — Только в фольксштурме! Я уже стар!

— Да вас никто ни в чем не обвиняет.

— Я всего лишь хочу выехать в Германию. Хотя Бреслау люблю.

— Знаю, — ответил Борович на своем безупречном немецком языке. — А я люблю свое Вильно. К своему несчастью, мы переехали в Краков. А там отца забрали и убили. Но я вас ни в чем лично не обвиняю. Еще сегодня сядете в поезд в Германию, если таковой будет.

— А что с нами будет сейчас?

— Мы не из гестапо. — Борович вдруг рассмеялся. — Конечно, сейчас мы располагаемся в том же самом здании, но мы не бьем. Гарантирую, еще сегодня вечером вы будете в поезде.