Тихо, ни слова не сказав, ни с кем не попрощавшись, крадучись, вышел Венцель из санатории. Он отослал автомобиль и медленно пустился бродить по улицам. Да, теперь конец! Он чувствовал совершенно ясно, что рок восстал против него, чтобы его сокрушить. Бог нахмурил брови.

Посреди улицы он судорожно закрыл лицо руками – чуть было не вырвалось у него рыдание. Михаэль… он любил его не потому, что это был его брат. Нет, было нечто в Михаэле, привлекавшее его с детских лет. Но тот, кто стрелял в Михаэля, думал, что Михаэль построил себе дворец ценою пота и крови безработных. И Венцель шел безоглядно вперед. Это был тот удар обуха, которым его свалила судьба.

Чуть было не вырвалось у него рыдание, крик. Но он не всхлипнул, не крикнул. Он пошел к вокзалу и на скамье, в зале для пассажиров, спокойно стал ждать ближайшего поезда, отправлявшегося на восток. В пять часов утра отходил этот пассажирский поезд, и Венцель сел в вагон. Без всякого нетерпения ехал он утро и весь следующий день и, наконец, добрался до станции, где нужно было выйти.

Три года назад он купил имение в Восточной Пруссии, пятьдесят тысяч моргенов земли, доставшихся ему почти даром. Усадьба потом выгорела. Он никогда не видел этого имения. Оно называлось Шварцлаке. Туда он держал теперь путь.

Было уже темно, когда он вышел из вагона на маленькой станции. Вскоре он оказался один, во мраке, на большой дороге, и бодро пошел вперед. В полночь он добрался до усадьбы. Залаяла собака. Он стал звать. Наконец, затрепетал огонек, и голова старухи высунулась из окна.

– Чего вам? – сердито крикнула она.

– Я – Шелленберг, – ответил Венцель.

Но старуха никогда не слышала этого имени. Как странно было очутиться в местности, где его имя было неизвестно!

– Я владелец этого имения.

Опасливая старуха исчезла, и, спустя довольно много времени, из дома вышел старый, сгорбленный работник, знавший, что имение несколько лет назад действительно было продано некоему Шелленбергу в Берлине. Работник был в недоумении.

– Что вам здесь надобно? – спросил он. – Усадьба ведь сгорела.

В самом деле, даже сквозь этот непроницаемый мрак Венцель различал за деревьями какие-то длинные развалины! Даже запах пожарища чувствовался еще.

– Я хочу жить здесь, в имении, – сказал Венцель.

Работник вернулся в дом, зажег фонарь и попросил Венцеля войти. Это был дом для прислуги. Рядом виднелся дом побольше, где раньше жил управляющий.

– Но он не в порядке, – сказал работник.

– Дайте мне здесь спокойно посидеть, – ответил Венцель. – Идите спать и не мешайте мне.

Так он сидел на лестнице, в ночи, и созвездия величественно плыли над ним. Занялся день. Цепи лязгнули в хлеве, пропел петух, зафыркали коровы. Старый работник и старая женщина взялись за свою работу. Из рассветного сумрака четко выступили очертания зданий, служб и сгоревшего усадебного дома.

«Так вот оно, Шварцлаке», – думал Венцель. Он был очень доволен Здесь он решил поселиться. Старуха поставила ему на стол кружку парного молока и рядом положила кусок ржаного хлеба. Да, здесь он останется.

37

В бывшей комнате управляющего старуха поставила простую крестьянскую кровать, маленький стол и шаткий стул. На ящике стояли таз для умывания и кувшин с водою.

Так устроился Венцель. Шварцлаке было в полном запустении. Двор порос травою, поля – сорными травами, луга заболотились. Обрабатывалась только самая малая часть пахотной земли, прорезанной грязными прудами. В сарае стояли четыре коровы и две старые лошади. Усадебный дом представлял собою широко раскинувшуюся обгорелую развалину с зияющими оконными отверстиями и обвалившейся, закопченной, обугленной крышей. Мусор и обгорелые балки не убраны были со дня пожара.

Две недели жил уже Венцель в Шварцлаке, в своей маленькой пустой комнатке. Днем он редко выходил из дома, но по ночам до рассвета сидел на лестнице и глядел во мрак. Дворовый пес уже привязался к нему, и, казалось, оба они стерегут руины.

Работник спросил, не будет ли каких-нибудь распоряжений, не нужно ли что-нибудь сделать.

– Не сейчас, – ответил Венцель, – мы подумаем.

Но однажды он принялся вдруг выгребать мусор со двора усадьбы. При этом он увлекся, работал топором и лопатой, тащил тачку сильными руками, и вскоре по его лицу градом покатился пот. Он стал ежедневно работать с раннего утра до поздней ночи. Взял еще одного работника и работницу. Из соседнего местечка явились мастеровые, и через неделю весь двор уже кишел людгми – плотниками, каменщиками, тележниками, столярами, а среди них суетился Венцель, и пот катился у него по лицу. Мастеровые дивились, глядя на него: никогда еще они не видели такого рабочего.

Внезапно Венцель ожил снова. Он переговорил по телефону с Берлином. Через несколько дней в Шварцлаке приехал Гольдбаум. Жирный Гольдбаум просиял от удовольствия, когда увидел Венцеля снова свежим и бодрым.

– Надо надеяться, мы скоро увидим вас опять в Берлине, Шелленберг, – сказал он. – Вас нам недостает каждый миг, работа за последнюю неделю была адская.

Лицо у Венцеля омрачилось. Он покачал головой.