Читаем Братья Орловы полностью

Весной 1772 г. в караулах, расставляемых в Царском Селе, появился молодой человек приятной наружности, который вскоре привлек к себе интерес императрицы, обиженной к тому же на неверность своего возлюбленного, Григория Орлова. Она дарила его вниманием, подарками и чинами, и уже в августе Васильчиков стал камер-юнкером, а в сентябре — камергером. Многого новый фаворит не требовал, на особую власть и влияние при дворе не претендовал, но все же доброе отношение к нему как-то не складывалось; все сравнивали Васильчикова с Орловым, и далеко не в его пользу: «Лакеи и горничные императрицы, — как писал прусский посол в России Фридриху II, — были озабочены и недовольны, ибо любили Орлова, и он им покровительствовал»^{50}. Теплые отношения с низшими по положению всегда были отличительной чертой Григория Орлова, щедрого на помощь просящему. Возможно, кто-то из этих безымянных «лакеев и горничных» и сообщил уже бывшему фавориту, что комнаты его при императрице заняты Васильчиковым, а у дверей их, на случай внезапного возвращения нашего страстного героя-любовника, постоянно дежурит караул… Новый любимец побаивался Орлова, и не без основания. В романе В. Пикуля «Фаворит» описан случай еще тех пор, когда Орловы были в фаворе; выдуман он или нет, сегодня не докажешь, но он объясняет, почему боялся новый фаворит возвращения Григория. Мы целиком приводим здесь выдержку из романа-хроники: «На выходе из дворца Потемкина перехватили братья Орловы, затолкали парня в пустую комнату и двери притворили… Жестокая метель ударов закружила камер-юнкера по комнате. Потемкин слышал резкие сигналы, которыми обменивались братья:

— Приладь к месту! — И перехватило дыхание.

— Под микитки его! — Кулаки обрушились в сердце.

— По часам, чтобы тикали! — Два удара в виски.

Он вставал — кулаки опрокидывали его. Потемкин падал — Орловы взбрасывали его кверху. Спасенья не было. В кровавом тумане, как эхо в лесу, слышались далекие голоса:

— Забор поправь! — Во рту затрещали зубы.

— Рождество укрась! — Лицо залилось кровью.

— Петушка покажь! — Из глаз посыпались искры. Казалось, бьют не только Орловы, но сами стенки, — даже потолок и печка — все сейчас было против Потемкина, и тело парня уже не успевало воспринимать частоты ударов, звучащих гулко, будто кузнечные молоты… Вечность кончилась. Потемкин не помнил, когда его оставили. Кровью забрызганы стены, кровь полосами измазала пол… Кое-как вышел на площадь, вдохнул легонький морозец и безжизненно рухнул на мягкий снежок…»^{51}

Конечно, ничего подобного сейчас Екатерина не допустила бы, да и не было кому заступиться за честь отвергнутого Грица, ведь братцы были кто где… Но боялся Васильчиков, оттого и обезопасил себя гвардейцами.

А Екатерина решила окончательно расстаться с Григорием, который открыто ей изменял, о чем вести просачивались даже в дипломатическую почту:«…У него есть любовницы в городе, которые не только не навлекают на себя гнев государыни за свою податливость Орлову, но, напротив, пользуются ее покровительством. Сенатор Муравьев, заставший с ним свою жену, чуть было не произвел скандала, требуя развода; но царица умиротворила его»^{52}. Она долго терпела выходки Г. Орлова, а, «…возможно, фаворит и так успел уже ей надоесть»^{53}, и она воспользовалась его отсутствием, чтобы прервать затянувшийся роман.

Впрочем, она ничуть не забыла, какое влияние фаворит на нее некогда имел, поэтому не могла допустить его появления в Петербурге, пред ее светлыми очами, ибо в таком случае она, скорее всего, простила б его, как делала это не раз прежде. Князь Орлов торопился к Екатерине, меняя выдохшихся лошадей, скакал днем и ночью, но, когда цель — Петербург — была уже близка, его остановили посланцы императрицы и вручили ее распоряжение ехать в Москву, ибо в Петербурге его не ждут, и глаз не казать ко двору. Григорий был настойчив; он искал встречи с государыней, просил о прощении, но тщетно. Екатерина дала ему полную, хотя и весьма почетную, отставку. Через Ивана Григорьевича Орлова, которого, как она знала, младшие всегда беспрекословно слушали, она отправила Григорию письмо, в котором прощала все его измены, но при условии, что он хотя бы на один год поселится в своем имении или в любом другом месте, даже за границей, получив поистине царский подарок: отменное ежегодное содержание в 150 тысяч рублей плюс деньги на дом и обустройство домашнего хозяйства плюс 10 тысяч крепостных, да еще серебряные сервизы, мебель, дозволение пользоваться императорскими каретами и слугам его — носить ливрею императорского дома (все уступки были изложены ею по-немецки пунктуально, в 14 пунктах письма!). Когда время пройдет и страсти успокоятся, они смогут поговорить по-дружески, без обид и взаимных упреков. Дружбы своей она ни его, ни братьев его не лишала: «Я никогда не позабуду, сколько я всему роду вашему обязана, и качества те, коими вы украшены и поелику отечеству полезны быть могут»^{54}.