Читаем Братья полностью

На днях, сидя в монастырском саду, я услышала разговор, не предназначенный для чужих ушей. Сестра, на которой лежат хозяйственные хлопоты, обсуждала дела с настоятелем мужской обители, расположенной неподалеку. Здешние нравы это позволяют. Обсуждали закупки для здешних нужд. Их, несмотря на скромную жизнь, набирается немало. Даже продуктами здесь запасаются впрок. Говорили о торговой компании, которая оказывает такие услуги. Компания эта, как я услышала, находилась в Марселе и, помимо прочего, перевозит новых переселенцев. Достаточно сказать, что у них не нужно платить за корабль, и я еще раз вспомнила о венецианцах, готовых отобрать у паломников последние гроши. Говорили, что марсельцы испытывают денежные затруднения и не так надежны, как прежде. Я слушала с полным безразличием, пока не прозвучало имя Зеленый петух. Эти слова по понятным причинам взволновали меня. Место, где я сидела, было укрыто деревом, ребенок крепко спал — он вообще отличается спокойным нравом — а я старалась не пропустить ни слова. Настоятель жаловался, что компания не поставила оплаченный товар, и ему пришлось спускаться в город, в контору. Там он узнал, что компания потерпела большие убытки и намерена продать товар со складов, чтобы расплатиться с наиболее требовательными кредиторами. По-видимому, они не смогут удовлетворить всех, и это неизбежно сулит разорение. Поэтому настоятель советовал моей хозяйке поторопиться и получить свое. Пока они сокрушались о ненадежности здешних порядков, я предалась печальным воспоминаниям. Их счета куда менее значительнее моих. Эти люди убили моего отца, ограбили наш дом, разлучили нас с братом. Моя судьба могла сложиться счастливее. Так что их нынешнее разорение не показалось мне достаточным наказанием.

Вскоре я узнала, что сестра-хозяйка отправляется в город за покупками. Я уже могла ненадолго оставить сына и решила этим воспользоваться. Сестре я объяснила, что собираюсь со скуки ненадолго выйти в город. Она — добрая женщина, умеющая, однако, хорошо считать. Мне помогли одеться соответственно, никому не придет в голову приставать к монахиням. Наша обитель находится в верхней части города, внизу, ближе к морю, земля застроена плотно, сверху видны крыши и длинные каменные изгороди. Улицы укрыты от солнца, темны и приходится пробираться наощупь, держась друг за друга среди грязи и зловонных испарений. Хорошо, что моя спутница знает дорогу в этих мрачных местах. Но какое счастье — увидеть сверкающую синеву моря. Оно проявлялось все чаще, пока, наконец, каменные лабиринты не распахнулись, и мы оказались на площади. Был полдень. Ветер с моря холодил лица. Солнечный свет, крики чаек и человеческие голоса были наградой после трудной дороги. Все здесь для меня ново. Каменный причал выдается в открытое море длинным языком и с обеих сторон заставлен судами. С пристани на площадь непрерывно съезжают повозки с грузами. Толчею создает множество людей, которые машут руками, спорят и орут. Более пестрой и возбужденной толпы мне не приходилось видеть. Но среди купцов это — обычное дело. Я своими глазами видела, как христианин торговался с мусульманином, причем каждый клялся своим богом, а имя Христа мелькало вперемешку с именем Магомета. Были здесь и евреи. Я узнала их по остроконечным шапкам и манере вертеть во все стороны головой. Похоже, они чувствуют здесь себя хозяевами. После того, что я знаю об их унижениях, это наблюдение кажется мне удивительным. На родине Раймунда праздник Светлого Воскресения начинается с крепкой оплеухи, которую местный господин отвешивает еврею прямо на паперти. Там это никого не смущает, в первую очередь, самого еврея, которого для такой цели специально готовят его же соплеменники. Он подбирает сбитую ударом шапку и уходит, пятясь задом, кланяясь и бормоча себе под нос. Несмотря на мое равнодушие к этому народу, это зрелище вызывало у меня протест и напоминало, что я тоже чужая в этих краях. А здесь торговля уравнивает всех, и евреи находят свою выгоду. Мой отец всегда ценил их способности в торговом ремесле. Они были его соперниками, но в его отношении к этому народу не было ничего предосудительного.