Читаем Братья полностью

Василий потер под рясой босые ноги, подтянул край одежды и шагнул вслед за стражем. Дверь за ним захлопнулась. От грохота и разбойник страшный содрогнулся бы. Куда теперь? Зачем? Не дано пока знать. Он шел по мрачному коридору между двух тюремщиков и не испытывал страха. Сердце его билось торжественно, он слышал этот стук. Разве не предвещал Господь, что заточение его будет недолгим. Разум подсказывал, вряд ли станут его освобождать спустя несколько дней после пленения. Ну и пусть. Хоть было ему объявлено прямо, что замыслы его раскрыты доносчиком, хоть было известно ему, что смущение умов всегда считалось в империи серьезным преступлением, но не оставляло его ощущение победы. Как будто летела она впереди, и не факелом, а светом Божьим проясняла путь.

И вправду. Только поднялись из подземелья, вышли во двор и в глаза Василия, отсидевшего несколько дней во мраке, ударил ярчайший свет. Он даже шатнулся назад, остановился. Охранники замерли по сторонам, не торопили, ждали терпеливо, пока узник придет в себя. А Василий прикрывая глаза рукой, однако, к положению своему привыкал. По обращению, по малозначащим признакам, он ощущал себя хозяином положения. Может, ведут его тайные сторонники? Есть такие и среди стражи, всех он не знал, ученики его именем обращали. Пока он размышлял, страж легко подтолкнул его в спину, даже не подтолкнул, а показал без слов, пора двигаться. Ну что же, пора. Василий был готов. Глаза как раз обвыкли на свету, а поспешных действий он решил не предпринимать. Теперь главное не дать возобладать поспешной надежде, торжеству, не утратить осторожность. Одно торопливое движение души уже дорого обошлось ему. Достаточно того, что признаки смятения, если они и были, оставили его. Вернулось спокойствие, а уверен он был всегда. Медленно, достойно он прошел дальше.

Вышли куда-то на зады, а не через главный двор, которым Василия недавно провели. Шли вдоль стены, и он таким понятным душевным движением узника жаждал взглянуть, что за ней. Судя по звукам, море. Слышались крики чаек и громкие голоса. Ветер дохнул теплом, сыростью, талой водой, как бывает в конце короткой здешней зимы. Василий с удовольствием подставлял лицо ветру — еще один добрый знак — и шел, не разбирая, босыми ногами, не чувствуя холода, прямо по лужам. Что ему здесь, когда он в горах, по камням бродил босиком. Его не торопили. Передний страж отступил, пропустил Василия, и они с напарником пошли по бокам от своего узника, так что выглядели скорее не стражей, а почетной охраной. Василий приосанился, гордо поднял голову. Пусть видят. Никто не встретился на пути. А жаль. Василий любил разглядывать лица, угадывать скрытые свойства натуры, выбирать нужные для себя. Важное дело, не каждому дан этот дар. Потому он и учил столько лет, проповедуя запретное. С другого бы давно содрали шкуру, а его вон как ведут. Как бы в подтверждение, неподалеку ударил колокол. Стражи перекрестились. И Василий поступил также, не забыв мысленно послать проклятие кресту. Его не убудет. Это было непременное правило, которое он не уставал повторять. Нет знака гаже, сквернее, лживее, чем крест. Завораживает крест, поклоняются ему блудодеи, и сами того не знают. Сатана превратил его из орудия пытки в знак божеский, и так воссоединил одно с другим. Но Господь видит. И укрывает истинных слуг, готовит их к нужному часу, а пока послал через Василия наказ — ничем не выдать себя. Пусть и он осеняет себя этим знамением, скрывая отвращение. Пусть, но проклиная тайно, чтобы не выдать себя грешникам, упорствующим в заблуждении. Всё это он Василий знает. Вот сейчас лоб осенил, а про себя — тьфу, тьфу на него. Грех притворства ляжет на его гонителей, а сам он может проклинать безбоязненно. Не убудет от него, а только добавится. Придет пора. И Василий еще раз с наслаждением перекрестился на звук колокола.

Прошли еще, свернули за угол каменного лабиринта, оказались перед коваными воротами. Охранник гулко ударил в них колотушкой, передал узника дворцовой страже. Вступил Василий на большой двор, выложенный мраморными плитами. Вперемешку белыми и черными. Фонтан того же мрамора. Красота. Если бы не ненавистные одежды. Как раз епископ садился в коляску. Сам в золоте, колесница фараонья. Василий тут же проклял его, как делал всегда при встрече со слугами Сатаны. Знал он действенность своего проклятия. Тьфу. Епископ глянул в его сторону. Так и есть, ощутил. Мерзейшие из мерзейших, лжецы и притворщики — они святотатствуют в храмах, изгаживая Слово. Они поклоняются сатанинскому знаку. Хуже, чем еврейские первосвященники, отправившие Христа на казнь, отвратительнее, чем сам Иуда. Тот предал единожды, и эти предают каждодневно и многократно. Придет ваш черед, изверги. А пока — тьфу на вас. И еще раз. Тьфу.