Читаем Братья полностью

Мне не хочется говорить, но по справедливости следует признать, что Товита сама стала жертвой затеянного ею соперничества. Не успев оправиться от болезни, она обильно стала пользоваться пудрой, белилами и румянами, которыми запаслась в Венеции. Мне, озабоченной нынешним положением, было смешно и грустно наблюдать за проявлениями ее ревности и жеманства. Раймунд не настолько искушен, чтобы замечать мелочи, которые женщине бросаются в глаза. Товий, сдружился с моряками и не отходил от них, она же стала за двоих требовать внимания Раймунда и, конечно, захотела, чтобы он свозил ее на берег. Мой муж, смутившись, предложил мне поехать с ними, но я предпочла этого не делать. Зира, которая распоряжалась теперь решительно всем, и слышать не хотела ни о каких прогулках. Пока же мне приходилось вдыхать запах серы, благо, я целые дни проводила на палубе, в укрытии от солнца, и подставляла лицо ветерку, доносящему свежесть близкого леса. Раймунд с Товитой отправились вдвоем, здешние лодочники предлагают услуги всем желающим. Наши попутчики из бережливости или, подобно мне, из других соображений предпочли провести этот день на борту. Вечером смущенный Раймунд привез мне вышитую золотой нитью голубую ленту, которую я могу носить вместо пояса. Женщины этого острова славятся рукоделием. Остальным, по-видимому, воспользовалась Товита. На следующий день, когда желающие последовать примеру Раймунда собрались у борта, с берега ударил колокол. Живя в детстве возле церкви, я научилась различать его язык, такой же разный — праздничный, озабоченный или печальный, как человеческие голоса. Сейчас этот голос звучал тревожно. Увы, я не ошиблась, достаточно было глянуть на нашего капитана. Он поспешно отогнал от корабля лодки и запретил даже издали общаться с местными зазывалами. Колокол звучал, не переставая, а вечером мы наблюдали две монашеские процессии с крестами во главе. Было очень жарко, запах серы стал невыносим, а капитан к тому же приказал открыть отверстия в палубе, через которые густо повалил дым. Мы роптали, но капитан не обращал внимания. Хорошо было видно, что берег, вчера еще густо заполненный людьми, сейчас опустел. Мимо нас в море ушли несколько кораблей, они торопились покинуть остров, не дождавшись разгрузки. Так мы узнали, на острове вспыхнула болезнь, есть умершие. Наш капитан колебался. Видно, ему очень хотелось сбыть груз, тем более, что очередь поредела. Последние сомнения исчезли на следующее утро. Колокол теперь не утихал. Вновь потянулись процессии, к которым добавились груженные доверху повозки. Солнце жгло пуще вчерашнего, но глаза меня еще не подводят. На мысу, замыкавшем дальний край гавани, монахи принялись за работу. Объяснения были лишними. Корабли один за другим спешили в море, мы еще медлили, окутанные серными парами, но команда требовала уходить.

Обычная наблюдательность, отвлеченная зрелищем похорон, вернулась ко мне, и я с опозданием увидела то, что должна была заметить раньше. Товиты не было на палубе, хоть сошлись все, даже наши таинственные пассажиры. По бледному лицу Раймунда я догадалась, Товита больна. У нее был сильный жар и понос, будто она объелась горьким огурцом колоквинтом. Раймунд был растерян, но я потребовала немедленно доложить капитану. Отсутствие Товиты было бы непременно замечено, ведь только они были на берегу. Тридцать раз я была права, что бы ни думал об этом мой муж.

Капитан приказал, чтобы Раймунд неотлучно находился с Товитой, отдельно от всех остальных, но прежде несколько раз прошел сквозь серные пары и повторял это ежечасно. Подобной участи не избежали и остальные, тут капитан был менее жесток, иначе мне пришлось бы выбирать между смертями от кишечных колик или удушья. А Раймунда отвели к Товите. Снаружи к ним был приставлен моряк, который должен был снабжать их водой и всем, что понадобится. Никому из нас капитан не доверился. Кроме того, он приказал засыпать вход в каюту известью, а все, что исторгнет организм, выбрасывать в море руками Раймунда. Остальным было велено оставаться на палубе. Только ночью мы смогли вернуться в свои каюты.