Читаем Брандмаузер полностью

Кашляя и отплевываясь, я пытался прийти в себя, дрожащими руками пытаясь застегнуть куртку, чтобы хоть как-то согреться. Вдали слышался ревущий автомобиль, движущийся на высоких оборотах – не знаю, насколько далеко, но казалось совсем недалеко. Я прислушался к музыке; она уже стихла. Как только машина тронулась, больше не было слышно ничего, кроме ветра и моего кашля. Молния расстегнулась лишь наполовину, так как мои онемевшие пальцы то и дело выпускали из рук маленькую застёжку. Я сдался и просто держал верхнюю половину застёжки.

Пытаясь вернуться в реальный мир, я заглянул в куртку. Я знал, что это бесполезно: они забрали всё, и паспорт Дэвидсона, и деньги, которые я разменял. Не стоило беспокоиться о пропаже; это их не вернёт. Гораздо важнее было узнать, целы ли мои носки; онемевшими пальцами я нащупал внутри ботинок доллары. Ещё более удивительно, что у меня на поясе всё ещё висели кожаные часы. Может, они были не такими скользкими, как я думал, или, может, они не имели никакой ценности для перепродажи, если не продавались в чехле.

Оказавшись на четвереньках, я медленно поднялся на ноги, опираясь на заложенный шлаком дверной проём. Мне хотелось поскорее найти гостиницу и согреться; я ещё мог успеть на утренний поезд. Но, с другой стороны, могло быть, уже и утро, я понятия не имел.

Меня пробрал спазм озноба. На джинсах образовались куски льда, потому что моча на них замёрзла. Шарить по карманам куртки в поисках перчаток было глупой идеей: их тоже забрали. Мне нужно было двигаться и согреться.

Когда я вышел, мне в лицо ударил ледяной воздух. Ветер дул прямо с Балтики. Подпрыгивая на месте, засунув руки в карманы, я пытался прийти в себя в темноте, но потерял равновесие. Резко вдохнув, я почувствовал, как морозный воздух царапает горло и нос. Я возобновил аэробику, но это было скорее шарканье, чем прыжок.

Потеряв шапку и перчатки, я сунул голову в воротник куртки и крепко засунул руки в карманы. Я начал пробираться сквозь небольшие снежные кучи, которые вскоре оказались свалены вокруг кусков бетона и искореженной стали. Я не торопился; меньше всего мне сейчас хотелось подвернуть лодыжку, а судя по моему везению, это было вполне вероятно.

Наконец, мои руки достаточно согрелись, чтобы расстегнуть молнию, и, полностью застегнув куртку, я начал ощущать облегчение. Машина медленно проехала по дороге примерно в шестидесяти-семидесяти метрах слева от меня. Впереди, метрах в трёхстах, виднелось мутное бело-голубое свечение заправки. Я наклонился, не торопясь, чтобы снова не потерять равновесие, и расстегнул ботинок, чтобы достать двадцатидолларовую купюру.

Убедившись, что остальные деньги в безопасности, я, пошатываясь, побрел к голубому свечению за деревьями. Моё состояние немного улучшалось, но я понимал, что всё ещё выгляжу при деньгах; именно так я себя чувствовал, словно парень, который считает, что всё контролирует, но на самом деле бормочет что-то невнятное и не замечает спичку, о которую только что споткнулся. Не то чтобы мне было глубоко наплевать, что обо мне подумают на заправке; я надеялся только на то, что там подадут горячие напитки и еду, и кто-нибудь подскажет мне дорогу в отель.

Я побрел дальше, поскальзываясь и скользя по льду, все время оглядываясь на своих новых друзей или других, которые могли бы преследовать этого долбаного иностранца ради еще пары долларов.

Опершись рукой о дерево, я вдруг осознал, что заселиться в отель будет очень сложно, а может, и невозможно. В такой стране, как эта, потребовали бы паспортные данные, а возможно, и визы. Русские, может, и уехали, но их бюрократия осталась бы. Я бы с трудом мог сказать, что оставил паспорт в машине. В какой машине? Было ещё кое-что: я бы не узнал, проводила ли полиция выборочные проверки или отелям пришлось бы сообщать о чём-то подозрительном, например, о человеке, облитом мочой, без паспорта, пытающемся расплатиться долларами США. Это меня угнетало, но я не мог рисковать.

Снова качнувшись к заправке, я приближался к дороге. Практически не было ни машин, ни шума, только редкие фары да грохот шин по чему-то, похожему на булыжник и слякоть, где-то вдалеке. Прерывистые уличные фонари освещали кружащийся на земле снег, отчего казалось, что он просто висит на земле.

Мне предстояло преодолеть около тридцати ярдов снега и льда, прежде чем я выехал на дорогу рядом с заправкой. Я не знал, чего ожидать, когда зашёл внутрь, но выглядела она очень похожей на обычную западноевропейскую. На самом деле, она выглядела слишком новой и блестящей для такого обветшалого района.

Я, спотыкаясь, добрался до дороги. Она действительно была вымощена булыжниками, но не такими, как в Финляндии. Булыжники были старые, раскрошившиеся или отсутствовавшие, с выбоинами, залитыми льдом, через каждые несколько ярдов.