Читаем Бракованная полностью

С глухим стоном вхожу в мою сладкую девочку. Когда мы с ней соединяемся, остальной мир перестает иметь какое-либо значение. Есть только я и Эва, у нас одно на двоих движение. Я начинаю, она продолжает, и так по кругу. Мощными толчками придавливаю ее к матрацу, чуть отстраняюсь, жду, пока она подастся вперед, ко мне, и начинаю игру сначала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Эва сжимает меня, она очень мягкая и в то же время тесная. Ощущения непередаваемые, особенно когда кончает, сжимает меня внутри, даря еще больше блаженства.

С удовольствием изливаюсь в нее, слушая ее стоны. Позже освобождаю Эву от веса собственного тела, устраиваю ее белокурую голову у себя на плече, обнимаю, вдыхаю медовый аромат волос.

Я люблю ее запах, я люблю ее тело… Я ее люблю!

— Когда ты уже забеременеешь? — рычу ей в ухо. — Ты делаешь для этого всё необходимое?

— Да, — лепечет она. — Мой гинеколог заверяет, что беременность должна наступить в течение полугода, что пока волноваться не о чем, так бывает…

В который раз она рассказывает мне одну и ту же басню. Я даже сходил, сдал спермограмму. Мои живчики — хоть куда, оплодотворяй на здоровье, вот я и оплодотворяю регулярно, а толку…

— Ладно, засыпай! И больше чтобы не смела бегать ночью в темноте… еще покалечу ненароком.

Глава 32. Считая шаги…

Тогда же:

Эвелина

— Чудачка моя… — полурычит, полумурлычет мне на ухо Лев.

— Почему? — сначала не понимаю я.

— Кто в здравом уме будет ночью расхаживать, считая шаги? — усмехается он.

Потом прижимает меня к себе и проваливается в сон, очень старательно храпя при этом в мое несчастное ухо.

Жду немного, потом тихонько стараюсь выползти из-под его пудовой ручищи. Перебравшись на другую сторону кровати, вздыхаю с облегчением. Спать придавленной будто прессом не очень-то приятно.

Чудачка я, значит… Легко ему говорить, ведь он вырос в безопасности. Вон как любит его отец, вон сколько у него телохранителей! Небось, с младенчества оберегали, волоску с головы не давали упасть... Меня же защитить в детстве было некому.

Еще раз повторю, моя биологическая мать — художница.

Из-за нее я всю жизнь люто ненавидела всё, что связано с этой творческой профессией. Краски, кисти, карандаши и альбомы вызывали во мне злость, доводили до бешенства. Я брала эти предметы в руки только на уроках рисования в школе, и то с огромной неохотой. Старательно выводила каляки-маляки, хотя выполнить задания учителя в первом классе для меня не составляло никакого труда. Втихомолку пробовала рисовать нормально, и у меня неплохо получалось, но уж конечно, свои успехи я никому не показывала.

Мне очень не хотелось воплощать мечту матери в жизнь — она хотела, чтобы дочери походили на нее, тоже стали художницами. Мама не могла поверить, что я рисую хуже курицы. Посчитала, что наш учитель рисования — бестолочь, и сама попыталась дать мне несколько уроков. После этого я рисовала даже хуже, если такое вообще возможно. Курица по сравнению со мной могла показаться талантом.

Зачем я притворялась? Это не секрет. Кому хочется получить линейкой по рукам? Именно этим и заканчивались все мамочкины уроки. Здоровой железной линейкой по пальцам… и криков было столько, будто я не пару каракуль нарисовала, а как минимум совершила убийство.

Но если занятий с ней я могла избежать, то ночных походов в туалет, да и в принципе ходьбы по квартире — вряд ли.

Мама вышла замуж повторно, когда мне было года три, наверное. Через год она родила мою сестру, Алёну. Я была очень спокойным ребенком и не отнимала у матери слишком много времени. Алёна же совершенно из другого теста. Она часто плакала, просыпалась от каждого шороха и терпеть не могла, когда я к ней подходила. Поэтому мама очень злилась, если я шумела, ведь это мгновенно будило сестрицу, а значит, ею нужно было заниматься, а мама картину пишет… ей не до того! Я, бездарность, виновата в том, что ее шедевр останется незавершенным, что ее вдохновение пропадет. Я мало того, что сама рисовать не могу, так еще и ей карьеру порчу.

Очень скоро в нашей квартире появился свод правил для меня. Скрип половицы — полчаса в углу, шум игрушек — час, повторный шум — весь вечер в углу. Плакать нельзя — это же шум. Разбитая ваза… дорого, очень дорого.

Кроме этого, мама кричала, истерила и легко могла дать мне подзатыльник или отлупить тем, что под руку попадется. Как назло, выбивалка для ковра всегда оказывалась в зоне ее досягаемости.

Однажды ночью мне очень захотелось в туалет. Я уже достаточно повзрослела, чтобы понимать: если позову маму, она очень разозлится, что разбудила. Сама включить свет я не могла, потому что это также ее разбудило бы, ведь ночевали мы в одной комнате. Поэтому решила пойти на ощупь и уже дошла до кровати сестры, как ненароком ее задела. Сестра разрыдалась, мама проснулась, моя филейная часть была сильно бита.