Читаем Божий дар полностью

Ну, спасибо тебе, дорогой. Приятно слышать, что я того… хреново выгляжу.

Впрочем, Таганцев смотрел с сочувствием и подливал мне чаю. И чего я взъелась? Человек ко мне со всей душой, можно сказать. Ну, не соображает наш Константин Сергеевич, что женщине нельзя говорить: «Ты, мать, того… хреново выглядишь». Но не казнить же его за это?

— У меня дело сложное, Константин Сергеевич. Замучилась. Сегодня встречалась с обеими сторонами. Думала, после встречи определюсь, какое решение принять. И не определилась. Все правы, и все не правы. И американцев жаль, и девчонку эту… Не представляю себе, чтобы у меня Сашку, когда она только родилась, кто-нибудь забрал.

— Сашка — это кто? — спросил Таганцев. Возможно, заподозрил, что снова нарисовался неизвестный ему режиссер или юрист, на худой конец.

— Сашка — это моя дочь, — объяснила я. — Ей тринадцать лет.

Вообще-то, по-хорошему, пора мне заканчивать распивать с Таганцевым чаи и размышлять о сложном деле. Надо брать ноги в руки и ехать домой, к своей дочери. Сашка уже три раза звонила, и последний раз почти в истерике. Сенька, по-прежнему обретающийся у нас, поскольку Натка все еще не разобралась со своей личной жизнью, обслюнявил компьютерную мышь, и мышь теперь не фурычит, а Сашке надо срочно что-то там напечатать.

Сашка орала в трубку, Сенька ревел где-то на заднем плане, в общем — война и немцы. Я им велела умолкнуть обоим, успокоиться, съесть по мороженому из морозилки и дожидаться меня. Сказала, что скоро буду и постараюсь решить все проблемы. Это было два часа назад. Хорошо, если Сашка с Сенькой до сих пор друг друга не поубивали.

Я поблагодарила Таганцева за чай, сдернула плащ с гвоздя и судорожно стала пихать в сумку бумаги, которые дома следовало почитать. Про себя я прикидывала, сколько времени уйдет на дорогу. На метро — час, потом еще на маршрутке минут пятнадцать, но это если нет пробки.

Большой плюс метро — что там можно читать и нет пробок. Но ехать все равно выходит дольше, чем на машине. Эх-эх-эх, это во сколько же я приеду?

— Елена Владимировна, вас, может, подвезти? — спросил младший лейтенант. — Если что, я на машине.

Пожалуй, это и впрямь заманчивое предложение. Я устала, издергалась, и толкаться сейчас в транспорте сил моих нет.

Я милостиво согласилась на предложение Таганцева и до дому шикарно доехала на его перхающей черным вонючим дымом ветхозаветной «шестерке» с подбитым крылом, которую Таганцев отчего-то называл «ласточкой».

В «шестерке» были продавленные сиденья, пахло дешевыми сигаретами и одно окно не открывалось. Оно, конечно, слава богу, что не открывалось, потому что на дворе дождь и холодно. Но как-то мне вдруг сделалось грустно. Летящие по шоссе автомобили, пахнущие лимоном и чуть-чуть — дорогой кожей сидений, остались в прошлом, Кузнецова. Теперь у тебя Таганцев на «шестерке».

Дома меня ждали две новости — хорошая и плохая. Хорошая заключалась в том, что полчаса назад примчалась моя беспутная сестра и таки забрала Сеньку. Так что завтра с утра мы с Сашкой не будем ругаться, кому отвозить Сеньку в детский сад. Плохая новость (если не считать обслюнявленной мыши): Натка не сразу забрала Сеньку. Сперва она выпила последний кофе и доела кусок торта, который остался с переезда. Я очень рассчитывала на этот торт в качестве ужина. Торт на ночь — это, конечно, безобразие, но мне сегодня просто необходимо чем-то утешиться. А что утешает женщину на грани нервного срыва лучше, чем кусок торта с ванильным кремом? Только кусок торта с шоколадным кремом…

В итоге утешаться мне пришлось пустым чаем. Санька ушла спать, а я села за компьютер с твердым намерением написать наконец статью для «Вестника РГГУ», потому что иначе я никогда не получу гонорар и не отволоку машину в сервис. И придется мне выйти замуж за младшего лейтенанта Таганцева, если я не хочу пользоваться общественным транспортом. Перспектива ежевечерне приезжать домой на его «ласточке» добавила мне трудового энтузиазма. Я даже решила абстрагироваться от постпереездной разрухи. Уставилась в монитор. Написать удалось ровно два предложения. Потом компьютер завис, и реанимировать его не было никакой возможности.

Ну что ж, значит, вот такой вот сегодня день — все наперекосяк. Я устала мужественно преодолевать трудности, завалилась на диван, а чтобы совесть не мучила, взяла на сон грядущий почитать дело, которое мне на днях предстоит разбирать в суде. С моим везением, само собой, оно оказалось о лишении родительских прав.

Я открыла папку. В глаза бросилась фраза из протокола, записанного со слов соседей: «И в квартире у нее ребенок кричит всегда…»

* * *

Ребенок в квартире кричал всегда. Лето, зима, будний день, выходной — а он все кричит и кричит. Новый год, Первое мая, Седьмое ноября — ребенок плачет.

Раньше в этой квартире жила старуха Филимонова. Год назад Филимонова переехала к дочери, и вместо нее въехали новые жильцы — мамаша с годовалым ребенком. Про мамашу было известно только, что зовут ее Нина.