Читаем Бонсай полностью

Этот раскол между всем (Стефаном) и ничем (мной) вам, должно быть, трудно понять. Ведь вам так покойно в себе самих и той безопасной форме существования, где все имеет свое место и где жизнь распланирована в соответствии со сменой времен года, рождением и смертью и памятными датами в промежутке: крещением, конфирмацией, свадьбой, юбилеями, серебряной и золотой свадьбой. Вы живете в жестких рамках, им необходимо соответствовать, в них надо вписываться. Я попыталась сломать эти рамки, ставшие для меня смирительной рубашкой (это не исключает того, что теперь, на расстоянии, я вижу их красоту и желала бы уметь в них укладываться). Хочу иной жизни, чем ваша. Просто не знаю, какова она и как мне прийти к этой «иной жизни». Чувствую лишь нехватку и пустоту, и нет ничего взамен.

Между мной и Стефаном — тьма, сквозь которую мне ничего не видно. Я вглядываюсь во мрак и не становлюсь умнее. Так хочется войти в этот мрак, как в детстве хотелось в рай. Представляю, что внутри — лохматый дикий зверь, который наблюдает за мной, готовый раздавить и проглотить. Хочу подружиться со зверем. Идти с ним рядом во мраке, как «ягненок, пасущийся рядом со львом» (посещение церкви не прошло даром, мама. Библейские метафоры я впитала с молоком матери. Они остались в крови, даже после того, как я покинула лоно церкви). Я хочу приручить чужого зверя, облика которого не знаю. Именно поэтому не могу придать ему форму и просто представляю себе нечто лохматое.

Мне не хватает языка, который мог бы выразить мои чувства к Стефану. Он как будто не хочет принять моей любви. Он мой рыцарь, никогда не снимающий доспехов. Я занимаюсь любовью с доспехами и примирилась с тем, что мне не проникнуть сквозь его панцирь. Я рада хотя бы находиться вблизи, хотя бы в фантазиях принадлежать ему. Его духовный уровень намного выше моего, я не могу обходиться без секса. Он много говорит о сублимации, это когда силой духа поднимаешься над чисто животным и чувственным. Я недостойна пыли под его ногами. Насколько же он выше. Недостижим, как горячее солнце. Я, маленькая зеленая лужайка, живущая солнцем, могу расти только в его свете. Не могу насытиться сиянием солнца Стефана. Чем меньше мы вместе, тем больше я его люблю. Как будто отсутствие укрепляет любовь. Меня словно пополам разрезали. Я распадаюсь. Мой брак распадается. Где-то есть слепое пятно, которое раскалывает меня и толкает в жаркие объятия любовников. Может, этот раскол — какая-то форма зла?

3/6. 66

Вначале я не была влюблена в Стефана. Меня поглотила моя первая большая любовь, Йон. Он изучал юриспруденцию в Лондонском университете. Мне не хватило мужества последовать за ним за границу, так далеко от вас. Я струсила. Уклонилась от испытаний любви, потому что рядом с ним не была собой, а чувствовала себя низведенной до какого-то придатка. И сбежала в безопасные объятия Стефана, хотя он не особенно нравился мне как мужчина. Меня привлекало чувство безопасной надежности, которое он мне давал, чувство дома. А если мне чего и не хватало, так это именно чувства дома.

Я возобновила связь с Йоном. Мы начали переписываться. Он принимает мое замужество, то, что я нашла другого. Письма от него приходят раз в неделю, я отвечаю в тот же день. Это я после двух лет молчания начала переписку, а он ответил незамедлительно, как будто ждал моего письма.

«Любимая, я давно должен был тебе написать. Твое письмо не удивило меня, да и с какой бы стати? Оно лишь стало подтверждением тому, что уже присутствовало в молчании и пребудет всегда: тому странному, мистическому, невозможному между нами, до такой степени являющемуся частью меня, что без этого, без тебя, я был бы совсем другим человеком, незнакомым самому себе. Думаю, не важно, как мы это назовем. Я чувствую, что понимаю это и буду понимать всегда. А слова не всё могут выразить. Они искажают, они несправедливы: так или иначе привносят излишнюю сентиментальность и романтику, за исключением поэтического слова — моей второй после юриспруденции страсти. Мы оба знаем о присущем словам свойстве лгать, как бы подкупающе они ни звучали. Именно это обстоятельство в большей степени, чем что-либо другое, заставляло меня хранить молчание с тех пор, как я уехал в Лондон, даже в те моменты, когда мне очень хотелось тебе написать, а может быть, именно в эти моменты. Называй, как хочешь. Даже подбирать слова было нестерпимо больно.

В ноябре все напоминало о тебе, я безнадежно томился по тебе. В общем справлялся. Ты ведь во мне — очень близкая и настоящая, твое присутствие внутри меня делает меня счастливым. Но бывает, нахлынет чувство паники и полного отчаяния, чувство отсутствия, потери, оно накатывает волнами. Эта любовь — мой неиссякаемый и непостигаемый источник. Разговариваем мы, переписываемся или нет, нам не исчерпать ее: она пребудет неисчерпаемой. Иногда источник словно выходит из берегов и все поглощает! В ноябре сознание того, что минуло два года с тех пор, как мы расстались, а время как будто остановилось, казалось ужасным!