День неизвестно какой, середина декабря

Прочитал строчку из собаккиного письма, которое лежало на столе. «…и все об этом знают, кроме Спайкера…». Отчего же, я тоже знаю…

…Позвонил Арташу, поехали к барыге. Идем от метро к барыгиному дому. Путь неблизок, и мы постепенно ускоряем шаг. Потом переходим на трусцу и, finally, начинаем нестись, как безумные, сбивая прохожих, перебегаем дороги, не обращая внимания на машины и свистки патрульных. Только бы убежать от этой боли.

А полчаса спустя я передознусь в телефонной будке, где мы вмазывались. По рассказу Арташа, выпаду из нее с диким грохотом и останусь лежать под лондонским дождичком на неопределенный срок.

Потом Арташ вмазался сам, взвалил меня на свои колючие плечи и куда-то потащил. У него на плечах я и очнулся.

Еще вчера, плотно выпив, я думал что это все из-за Насти. Но сейчас понимаю — мне уже наплевать, на эту девочку, спящую с моими друзьями. И мне наплевать на моих друзей, спящих с моей девочкой. Уехав из Москвы, обрубив якоря, я оказался в океане при 12тибальном шторме. И понял, что то, что я считал дредноутом, всего лишь хилое каноэ. И одно весло уже сломалось…

И еще. По причине отсутствия какое-то время в этой реальности я опять продинамил Бруду-Собакку. Он забурел не на шутку. Неужели нашему братству, которое прошло через столько испытаний, приходит сипец?

ДЕНЬ…., конец декабря 1999.

…..Когда тебе задувают фуфел, это вообще очень неприятно. Если же дело происходит в стране, где героин отличается такой паршивостью, что растворить его можно только в какой-нибудь кислоте, то к облому добавляется еще и жгучая боль, и рука на некоторое время перестает сгибаться.

Мы сидим на сырой лавочке в сыром Хай-гейт парке (Декабрь в Лондоне — достаточно хреновый месяц) и вмазываемся. С Арташом была проблема — почти все вены у него ушли, но я все-таки отследил поезд. А вот Арташ, зараза, мне задул. Но ему и самому стыдно от собственной неловкости, и он поэтому совершает поступок, ему вообще не свойственный, я бы сказал — поступок ослепительного благородства. Молча, он разворачивает чек и ссыпает в ложку остатки Эйча, т.е. свою вечернюю дозу и начинает варить, что на ветру делать довольно сложно. Я не могу поверить в происходящее, неужели это — мне? Меня-то уже давно уволили с работы, а те крохи, которые я получаю, продавая ворованные вещи, уходят на оплату норы. В октябре я еще мог бомжевать, но сейчас уже слишком холодно для ночевок на улице. Так что Эйч покупает, в основном, Арташ. И хотя когда есть, он всегда со мной делится (вдвоем торчать — веселее), но последний дозняк всегда оставлял себе.

Преисполненный чувства благодарности, я закатываю рукав на правой.

— Ты понимаешь, Спайкер, я сам в шоке от того, что отдаю тебе последнее, но просто моя профессиональная торчковая гордость ущемлена — как это Я мог задуть человеку последний чек? Надо исправить свою ошибку — Арташ объясняет приступ благородства, ловко выбирая раствор в баян. Понятия о чести и благородстве у него довольно своеобразные. Да он вообще своеобразный человек — если с 14 лет употреблять все существующие наркотики, то, конечно, мозги станут набекрень.

Когда тупая игла прикасается к моей коже, я отворачиваюсь и поднимаю глаза вверх, к серому небу Лондона. Сначала появится холодок под ложечкой, потом пройдет по телу эта потрясающая дрожь, волна, смоющая с моего сердца тоску и боль человека, утратившего веру в свою породу… Но… Вместо ожидаемого легкого укола, за которым просто необходимо вытянуть ноги, откинуться на лавочке и выкурить последнюю, специально для этого припасенную сигу, локоть пронзает острая боль. Дерьмо!!! Арташ задул второй раз!!! Говнюк оставил меня без рук!! Где мой high?! и как я буду теперь воровать себе еду?

Деньги в лондонских магазинах я не оставляю принципиально — без лоха и жизнь плоха, а лохи здесь 99% магазинных секьюрити. Наняли бы охранником меня — ни один бы черт ничего бы не вынес. Своих я жопой чую.

— Артеш, гадина!! У меня холодильник пустой, денег ни копья!! Я сейчас собирался по магазинам пробежаться, а теперь что делать прикажешь, гондон ты штопанный!!! Сволочь!!! — Я ору на Арташа и пинаю ногами скамейку, чтобы не начать пинать кого-нибудь еще. Боль и обида совершенно неописуемые.

— Ладно, ладно Спайкер!! Пойдем вместе по магазинам, я для тебя поработаю, а Марго перетопчется. — оправдывается Арташ. Марго — это младшая сестра Арташа, и сегодня он собирался с ней идти в кино. На лице у Арташа написано даже смутное довольство, потому что сестру он недолюбливает, а тут такая замечательная возможность избежать тяжкой обязанности вести сестру в кино и тратить на нее необходимые нам LV.