Давая общую оценку феномену «перестройки» с позиций профессионального историка, укажем на один бесспорный факт — не будь горбачевских реформ, эта книга никогда бы не была издана в России. Что касается распада СССР, то нелишне вспомнить, что хотя на мартовском референдуме 1991 г. 113,5 млн. человек высказались за сохранение Союза, большинство этих людей равнодушно отнеслись к Беловежским соглашениям — они или не захотели, или не смогли организоваться в действительно народное движение, которое бы могло остановить процесс дезинтеграции СССР. Поскольку этого не произошло и большая часть советского общества не пошла дальше «декларации о намерениях» (мартовский референдум 1991 г.), Советский Союз распался. Этот распад свидетельствовал, на наш взгляд, и о том, что сохранение СССР не воспринималось населением как главное и необходимое условие существования России.

Способы исцеления страны

Был ли план у «архитекторов перестройки»? Ответ на этот вопрос имеет особое значение для правильной оценки хода и итогов перестройки, поскольку все исторические свидетельства говорят о всенародной поддержке горбачевского курса в начале реформ. Следовательно, у основной части населения был высокий уровень мотивации для лечения основных экономических, социальных и политических болезней, поразивших советское общество. И это обстоятельство принципиально отличало время перестройки от эпохи застоя, давало нашей стране очередной исторический шанс для движения вперед. Как метко заметил политолог С.Е. Кургинян, весной 1985 г. время разочарований кончилось, наступило время «новых надежд», где ключевым элементом для достижения успеха должна была стать «замена репрессивного авторитета духовным». В этих условиях стратегия перестроечной линии Горбачева, открытость власти для конструктивной критики приобретали особое значение, поскольку позволяли власти осознавать масштабы подстерегающей опасности, чтобы избежать бесславного конца своих начинаний^{393}. Следовательно, можно отодвинуть на второй план вопрос о наличии конкретного плана перестройки у ее инициаторов. Более важен другой вопрос: были ли способны руководители страны (и поддерживавшие их «группы интересов») отрешиться от своих личных интересов в борьбе за собственность и власть в пользу интересов общегосударственных и общенародных.

Известный итальянский историк Дж. Боффа полагал, что Горбачеву недоставало «точного плана действий». По его мнению, это обусловливалось тем, что в СССР не существовало свободного обмена идеями, а потому «не могла сложиться и программа нововведений, способных исправить положение». В его понимании, Горбачев был реформатором, а отнюдь не «революционером», сколько бы сам Горбачев не щеголял подобной терминологией^{394}. По свидетельству А.С. Грачева (биографа Горбачева), «целостной концепции реформы у нового руководства не было». Сам Горбачев в мемуарах сообщает, что основным стимулом к действию для него служило ясное осознание того факта, что «так дальше жить нельзя»^{395}. Полемизируя с этой точкой зрения, историк Д.А. Волкогонов полагал, что «протест родился не у Горбачева, а в народе, и родился давно»^{396}. Сходного мнения придерживаются многие ученые.

Историки так и не достигли единства мнений по данному вопросу. Например, А.В. Шубин считал, что горбачевская политика первых трех лет не носила оригинального характера, поскольку являлась продолжением андроповской линии^{397}. Данная точка зрения имеет много сторонников. По мнению этих историков, стратегический замысел Андропова заключался в том, чтобы сначала обеспечить экономический подъем, а затем, опираясь на экономические достижения, провести реформу политической системы. Андропову приписывают следующие слова: «Машина, грубо говоря, поизносилась, ей нужен ремонт. Может быть, и капитальный, но не ломать устои, они себя оправдали»^{398}.